Сравнение внешней политики Ирана и Турции на Южном Кавказе и в Западной Азии: анализ с точки зрения регионализма

Сравнение внешней политики Ирана и Турции на Южном Кавказе и в Западной Азии: анализ с точки зрения регионализма^[1]

Доктор Эхсан Мовахедиан^[2]

1. Введение

Распад Советского Союза, а также события, начавшиеся в 2010-х гг., превратили Южный Кавказ и Западную Азию в динамичную арену соперничества и взаимодействия двух исторических держав – Ирана и Турции. Иран, опираясь на многовековые цивилизационные, языковые, идентичностные и религиозные связи со своими соседями на Южном Кавказе и в Западной Азии, и Турция, использующая дискурс неоосманизма и пантюркизма, стремятся играть значимую роль и укреплять свое влияние в этих двух регионах. Фундаментальный вопрос заключается в следующем: каковы существенные различия между этими двумя подходами и каковы их последствия для регионального порядка? Используя теоретические рамки регионализма в рамках конструктивистской теории, данная статья прослеживает указанные различия как на идентификационно-дискурсивном, так и на функционально-стратегическом уровнях. Основная гипотеза исследования состоит в том, что Иран реализует модель регионализма как эндогенный, основанный на участии процесс, базирующийся на общей культуре и идентичности со своими соседями на Южном Кавказе и в Западной Азии, тогда как Турция, используя трансрегиональный подход и союзы с внерегиональными державами, такими как США, Соединенное Королевство (СК) и государства-члены НАТО, стремится создать турецко-суннитский гегемонистский блок и проводить политику сдерживания Ирана.

2. Теоретическая основа: регионализм с позиций конструктивизма – от социального конструирования идентичности к моделям конкуренции

Для глубокого понимания различий во внешнеполитических подходах Ирана и Турции на Южном Кавказе и в Западной Азии необходима аналитическая основа, выходящая за рамки чисто материального и геополитического редукционизма и проникающая в более глубокие слои идентичности и смысла, определяющих поведение государств. Основные классические теории международных отношений при анализе феномена региона и регионализма в значительной степени опирались на материальные основы и инструментальную рациональность. В реалистической традиции регион рассматривается как заданное географическое пространство, в рамках которого государства конкурируют за власть и относительную безопасность, а полярная структура, управляющая международной системой, формирует их поведение. С этой точки зрения регион – не что иное, как отражение материальной структуры распределения власти. С другой стороны, либеральные и неолиберальные институционалистские теории, хотя и более оптимистично оценивают возможности сотрудничества, также в основном рассматривают регион как географическое пространство, формирующееся посредством экономических взаимодействий, торговой взаимозависимости и функционального институционального строительства. Для либералов «регионализация» является результатом распространения технико-экономического сотрудничества и рационального выбора государств, стремящихся к максимизации абсолютных выгод. Общим для обеих парадигм является игнорирование основанного на идентичности исторического и смыслового содержания, которое формирует представления участников о регионе и определяет их практики взаимодействия (Dehghani Firoozabadi, 1998, p. 569).

Напротив, конструктивизм как теоретический подход предлагает новый взгляд на понимание региона, осуществляя онтологический и эпистемологический сдвиг. Подчеркивая принцип «социального конструирования реальности», конструктивизм смещает фокус анализа с исключительно материальных структур на семантические и нормативные структуры. С этой точки зрения социальные и политические реалии, включая «регион», не являются естественными или предопределенными, а представляют собой «социальные конструкты», создаваемые и воспроизводимые посредством непрерывного взаимодействия акторов на основе общих межсубъективныx смыслов, идентичностей и ментальных образов. Следовательно, регион – это не просто набор соседних стран на карте, а пространство, где государства и нации считают себя частью коллективного «мы». Они рассматривают свои судьбы как взаимосвязанные и усваивают региональную идентичность посредством социализации (Вендт, 2022).

Адлер и Барнетт (1998) в своей теории «сообщества безопасности» показывают, как политические сообщества, формируя коллективную идентичность, взаимное доверие и определяя общие интересы, строят мирный и стабильный регион, в котором применение силы для разрешения споров становится немыслимым. В таком процессе «конвергенция идентичности» и «дискурсивная взаимозависимость» регионов гораздо важнее, чем просто физическая близость или экономические обмены. Иными словами, регионы — это «воображаемые сообщества», члены которых разделяют общее самосознание принадлежности к единому целому, даже если это целое политически разделено на независимые единицы. Например, чувство принадлежности к «исламскому миру», «иранской цивилизационной сфере» или «тюркскому миру» представляет собой конструкты идентичности, которые могут стать основой для политических действий и регионализма.

На основе данной теоретической базы можно сформулировать две различные идеальные модели регионализма, каждая из которых может быть идентифицирована по своей природе, источникам легитимности, средствам продвижения внешней политики и последствиям для безопасности.

2-1. Первая модель: эндогенный регионализм

Данная модель возникает, когда регион формируется на основе глубоких и подлинных культурных, цивилизационных, исторических связей и идентичности его обществ. В этом случае движущей силой конвергенции между странами является не навязывание требований гегемонистской державы, а скорее существование естественных «способствующих факторов» для проявления инициативы и формирования сообщества единомышленников и союзников. Эндогенный регионализм возникает из общности языка, религии, ритуалов и общего исторического опыта. Именно поэтому он обладает высокой степенью принятия и легитимности как среди региональных элит, так и среди широкой общественности. Этот тип регионализма по своей природе является сдерживающим, балансирующим и ориентированным на стабильность.

• Сдерживающий характер проявляется в том, что укрепляя внутренний потенциал региона и коллективные связи между его участниками, он предотвращает проникновение и деструктивное вмешательство внерегиональных держав и обеспечивает безопасность, которая рассматривается как общее региональное благо.
• Балансирующий характер заключается в том, что принимая во внимание разнообразие и множественность участников в рамках общей идентичности, он стремится естественным образом создать баланс сил между участниками, предотвратить возникновение односторонней гегемонии и укрепить многосторонние механизмы взаимодействия.
• Ориентация на стабильность выражается в сохранении существующего геополитического порядка (status quo), уважении международно признанных границ и национального суверенитета государств, а также в предпочтении мирных и постепенных изменений. Данная модель рассматривает стабильный порядок как результат сближения идентичностей и взаимного доверия, а не как следствие баланса террора или исключительно экономической зависимости.

2-2. Вторая модель: навязанный или гегемонистский трансрегионализм

В отличие от предыдущей модели, навязанный или гегемонистский трансрегионализм возникает в тех случаях, когда региональная держава либо коалиция внерегиональных держав, не обладающих устойчивыми идентичностными связями с обществами региона, стремится сформировать региональный порядок, основанный на собственной идентичности и интересах. Для этого используются как инструменты материального превосходства (военная и экономическая мощь), так и механизмы мягкого воздействия (СМИ, образование, религия). Данная модель способствует развитию «регионализации» не как спонтанного и естественного процесса, а как нисходящего «политического проекта», часто осуществляемого посредством союзов с силами, находящимися за пределами региона (Jamshidi, 2007, p. 791). Результатом становится конструирование искусственной, ложной или искаженной идентичности (например, концепция «Туран» в отличие от «Иран»), которой не хватает глубоких корней в историческом самосознании обществ региона. Данная модель характеризуется агрессивным, контрбалансирующим и дестабилизирующим подходом.

• Агрессивный характер модели проявляется в том, что для укрепления навязанной ею идентичности и интересов она прибегает к военной интервенции, изменению границ, демографической инженерии, манипулированию идентичностью и созданию принудительных транспортно-коммуникационных коридоров.
• Контрбалансирующий характер данной модели заключается в стремлении устранить или сдержать соперников (особенно тех, которые имеют естественные связи с регионом) и создать благоприятный для себя однополярный гегемонистский порядок вместо поддержания регионального баланса.
• Дестабилизирующий характер модели проявляется в том, что усиливая противоречия между различными группами населения и этническими меньшинствами, создавая искусственные расколы идентичности, поддерживая экстремистские группы и нарушая национальный суверенитет государств, она разрушает прежнюю стабильную архитектуру безопасности и погружает регион в цикл нестабильности и непрекращающихся конфликтов. Причина такой нестабильности заключается в том, что навязанная идентичность постоянно сталкивается с сопротивлением со стороны целевых обществ и требует непрерывного применения силы и репрессий для своего выживания. В результате формируется «хрупкий порядок, покоящийся на активных линиях разлома идентичности», который может рухнуть в любой момент.

В рамках данной статьи утверждается, что две описанные выше модели позволяют объяснить суть различий во внешнеполитических подходах Ирана и Турции на Южном Кавказе и в Западной Азии. Внешняя политика Ирана в рассматриваемом географическом регионе близка к модели эндогенного регионализма. Благодаря глубоким цивилизационным, языковым и религиозным общностям с жителями Западной Азии и Южного Кавказа, ИРИ рассматривает данный регион как свою естественную цивилизационную сферу и располагает благоприятными, естественными и неинтервенционистскими факторами для создания конвергенции. Его подход основан на поддержании стабильности, уважении суверенитета и существующих границ, а также на сдерживании деструктивного внерегионального влияния. Напротив, внешняя политика Турции тяготеет к модели навязанного трансрегионализма. Анкара, сосредоточенная на дискурсе неоосманизма и пантюркизма и находящаяся в стратегическом союзе с США, СК и НАТО, стремится формировать «Тюркский мир» как регион, находящийся под собственной гегемонией. Данный проект, призванный противостоять естественному влиянию Ирана и вызвать его геополитическое удушение, по своей сути является дестабилизирующим и порождающим кризисы из-за игнорирования отсутствия подлинных общих черт, основанных на идентичности, и опоры на агрессивные инструменты воздействия. Предложенная теоретическая основа служит базой для дальнейшего анализа и позволяет последовательно сравнить политику двух государств в различных предметных областях.

2-3. Внешняя политика Ирана: эндогенный, сдерживающий и ориентированный на стабильность регионализм

Благодаря глубоким историческим, цивилизационным, языковым и религиозным связям с жителями Западной Азии и Южного Кавказа, Иран определяет регион не как искусственную сферу влияния, а как собственное цивилизационное пространство. Эти общие черты, основанные на идентичности – от курдов и лоров до персов и азербайджанцев, а также шиитов региона – создают благоприятную почву для политики конвергенции и формирования блока государств-единомышленников (Masoumi, 2022). Осознавая этот потенциал, Иран действует с применением сдерживающего и балансирующего подхода: с одной стороны, укрепляя «Ось сопротивления» и поддерживая союзные государства и движения, он ограничивает внерегиональное влияние и угрозы безопасности; с другой стороны, последовательно подчеркивает необходимость сохранения стабильности границ, уважения национального суверенитета и мирного разрешения споров (Jafari & Darabi, 2022, pp. 54-59). На Кавказе Тегеран выступает против любых геополитических изменений границ или навязывания коридоров, которые могли бы привести к его окружению или ослаблению, и предлагает многосторонние инициативы, такие как «3+3», для управления региональными кризисами. Подобный подход представляет собой эндогенный регионализм, направленный на стабилизацию и предотвращение влияния внерегиональных акторов.

2-4. Внешняя политика Турции: агрессивный и дестабилизирующий трансрегионализм

В противоположность этому Турция, действуя в рамках риторики неоосманизма и пантюркизма и в союзе с США, СК и НАТО, придерживается модели трансрегионализма. Этот подход переосмысливает регион как пространство для восстановления исторического престижа и установления турецкой гегемонии (Naghibzadeh & Khalil Tahmasebi, 2022, pp. 272-279). Он носит агрессивный характер, поскольку предполагает формирование «Тюркского мира» посредством создания принудительных коридоров и осуществления военных интервенций на Южном Кавказе, в Сирии, Ираке и Ливии. Его контрбалансирующая составляющая проявляется в стремлении сдержать культурное, экономическое, политическое влияние Ирана, а также его роль в сфере региональной безопасности. Дестабилизирующий характер данного подхода выражается в том, что изменение демографического состава, манипулирование идентичностью, разжигание этнических конфликтов и поддержка экстремистских группировок, таких как ИГИЛ, подрывают архитектуру безопасности региона (Ahmadi, 2009, pp. 3-9).

Политика Турции дополняет западную стратегию «геополитического удушения» Ирана. Анкара оказывает давление на Иран, блокируя транзитные пути на севере, северо-западе и западе страны и создавая угрозы безопасности, тем самым стремясь снизить устойчивость Ирана и утвердиться в качестве гегемона региона. Однако, несмотря на координацию действий с Вашингтоном, Анкара воздерживается от поддержки распада Ирана, опасаясь, что курды и Израиль могут использовать крах Ирана для реализации собственных целей, что способно создать угрозы и для самой Турции (Roushani & Mossaedegh, 2021, p. 127).

Далее, согласно оценкам иранских экспертов, масштабы данного соперничества анализируются в 9 ключевых областях.

3-1. Внешняя политика Ирана и Турции на Кавказе: «Туранский коридор НАТО» против геополитической устойчивости

Регион Южного Кавказа, особенно после Второй Карабахской войны 2020 года, стал наиболее очевидной ареной конфронтации между Ираном и его моделью «эндогенного регионализма», с одной стороны, и турецким «навязанным трансрегионализмом» – с другой. Эта война, завершившаяся победой Баку благодаря полной военной, консультативной и политической поддержке со стороны Турции, стала не просто территориальным конфликтом, а поворотным моментом в активизации давних проектов Анкары по пересмотру геополитической архитектуры региона в свою пользу и в ущерб Ирану. Используя сложившуюся ситуацию, Турция с беспрецедентной серьезностью поставила на повестку дня проект территориальной связи не только с АзР, но и со всем тюркским миром. Иранские эксперты рассматривают этот проект как «Туранский коридор НАТО» и называют его «стратегической мечтой о геополитическом окружении Ирана». В рамках данного плана создание коммуникационного коридора через территорию Армении (провинция Сюник) для физического соединения Нахиджевана с материковым Азербайджаном, а затем и с Турцией, является первым и наиболее важным шагом. Конечная цель этого проекта не просто в создании транзитного маршрута, но и в устранении прямой сухопутной границы между Ираном и Арменией, перекрытие одного из главных путей доступа Тегерана на север и Кавказ, и, в конечном итоге, территориальная связь Турции с Каспийским морем и центральноазиатскими государствами через маршрут, находящийся под контролем и влиянием Анкары и Баку (Kazemi, 2022).

Эта амбициозная идея, продвигаемая в рамках дискурса «Тюркского мира» и преследующая цель формирования тюркского цивилизационно-политического блока, является не просто проектом турецкого национализма, но и пользуется стратегической поддержкой внерегиональных держав. Иранские эксперты прямо называют эту формирующуюся структуру «Тюркским НАТО» и утверждают, что цель создания данного блока, который явно пользуется поддержкой Соединенных Штатов, Соединенного Королевства и НАТО, выходит далеко за рамки культурной и экономической конвергенции. С их точки зрения, Турция стремится создать единый военно-политический фронт вдоль северных границ Ирана. Это «Тюркское НАТО» – через укрепление военного потенциала АзР, проведение совместных учений, координацию разведывательной деятельности и безопасности, а также приглашение Армении присоединиться к этому блоку – направлено на завершение геополитического окружения Ирана с севера. Попытки  вовлечения Таджикистана – персоязычного государства, исторически связанного с Тегераном, – в орбиту влияния этой организации демонстрируют стремление Турции проникнуть вглубь цивилизационного пространства Ирана и переформатировать его идентичность в пользу «Тюркского мира». Иранские эксперты считают эту политику продолжением стратегии «геополитического удушения Ирана», разработанной в полной координации с Вашингтоном для блокирования транзитных маршрутов Ирана на северном, северо-западном и западном направлениях.

Однако навязанный Турцией трансрегионализм также сталкивается с внутренними проблемами и сопротивлением, которые выявляют его искусственный и хрупкий характер. Наиболее ярким примером служит осторожная позиция Казахстана – самого влиятельного и экономически мощного центральноазиатского участника Организации тюркских государств. Вопреки ожиданиям Турции, Казахстан не стремится к чрезмерной секьюритизации и политизации данной организации и рассматривает ее функции преимущественно в рамках культурно-экономического сотрудничества. С точки зрения Казахстана, продолжение интервенционистских и антииранских подходов Турции может поставить под угрозу сбалансированные и жизненно важные отношения Астаны с Москвой, Пекином и Тегераном, а также превратить регион в новый очаг напряженности. Подобный разрыв в подходах выявляет слабость навязанной Турцией трансрегиональной модели: отсутствие естественных общих черт, основанных на идентичности, а также общих интересов делает этот навязанный порядок хрупким, нестабильным и зависимым от воли внерегиональных акторов.

В отличие от этого агрессивного проекта, политика Ирана на Кавказе, основанная на модели эндогенного регионализма, опирается на 3 принципа: геополитическую устойчивость, уважение национального суверенитета государств и создание мирных транзитных маршрутов. Такой подход можно назвать «оборонительным регионализмом». В рамках этой политики Иран, рассматривая угрозы за пределами региона, сосредотачивает свое внимание на сдерживании и балансировании. Вместо продвижения альтернативных гегемонистских или транснациональных проектов, Тегеран считает любой навязанный коридор, нарушающий национальный суверенитет Армении и ограничивающий доступ Ирана в Европу и Азию, «недопустимой стратегической красной линией». Поэтому Тегеран рассматривает т. н. «Зангезурский коридор» не как обычный транзитный маршрут, а как часть комплексного плана по перерезанию жизненно важных геоэкономических артерий Ирана и завершению его окружения на севере. Соответственно, подчеркивая суверенное право Армении контролировать собственные коммуникационные пути, Иран выдвинул альтернативные инициативы – такие как проект «Перекресток мира» – и активно использует формат «3+3» для урегулирования региональных кризисов. Некоторые иранские эксперты определяют политику Турции как часть западной стратегии «геополитического удушения» Ирана и характеризуют контрстратегию ИРИ как «геополитическую устойчивость» – стратегию, направленную на сохранение существующего status quo границ, предотвращение создания принудительных коридоров и укрепление альтернативных коридоров, включая коридор «Север-Юг» с центром в Иране.

В более глубоких слоях этого соперничества решающую роль играет фактор идентичности. Некоторые иранские эксперты утверждают, что проект «Туранский коридор» представляет собой не просто транспортный маршрут, а основу для «искусственного конструирования идентичности». По их мнению, этот коридор призван реализовать политическую концепцию «Туран», противопоставляемую цивилизационной концепции «Иран», посредством физического соединения тюркоязычных территорий. Такое конструирование идентичности, включающее присвоение иранских символов и исторических деятелей (как будет показано в Разделе 3-3), а также попытки исказить истинную историю региона, связанную с Ираном, направлено на маргинализацию культурно-цивилизационного присутствия Ирана на Кавказе и в Центральной Азии и последующую его замену турецко-туранским нарративом. В условиях этой агрессивной волны Иран продвигает свой эндогенный регионализм, подчеркивая «подлинные цивилизационные, идентичностные, языковые и религиозные общности» с соседними государствами. В качестве альтернативы этому навязанному проекту акцент делается на общих элементах культурного наследия, таких как праздник Новруз, персидское литературное наследие и опыт исторического сосуществования. Таким образом, противостояние на Кавказе – это не только вопрос трубопроводов и коридоров, но и конкуренция двух нарративов идентичности и двух моделей регионализма: иранской модели эндогенного регионализма и мирной «геополитической устойчивости», с одной стороны, и турецкой модели трансрегионализма и экзогенного, дестабилизирующего влияния «Туранского коридора» – с другой.

3-2. Суннитизация и ваххабизация в противовес иранскому шиизму: манипулирование религией как инструмент трансрегионализма

Одним из наиболее сложных и в то же время разрушительных аспектов трансрегионализма, навязанного Турцией на Южном Кавказе и в Западной Азии, является инструментальное использование религии для подрыва исторического и цивилизационного влияния Ирана. Эта стратегия, которую можно охарактеризовать как «религиозные манипуляции», реализуется на двух взаимодополняющих, но различных уровнях. На первом уровне происходит «суннитизация» и «ваххабизация» несуннитских мусульманских общин, особенно шиитских общин в АзР. На втором уровне – «создание и продвижение модели неиранского и антииранского шиизма». Эта политика по своей сути совпадает с идеологией Анкары и Баку и противопоставляется иранскому шиизму и религиозной власти, сосредоточенной в городе Кум. Фактически данная стратегия не является подлинным религиозным актом, а политическим проектом в сфере безопасности, реализуемым в рамках грандиозной стратегии «геополитического удушения Ирана» и в продолжение исторической традиции неоосманизма (Rafie & Mazloumi, 2012, pp. 88-89).

Чтобы понять всю глубину этой политики, ее необходимо анализировать в историческом контексте. По мнению иранских экспертов, религиозная политика Турции на Кавказе является прямым продолжением османской стратегии «восстановления суннизма». Османы, всегда считавшие себя знаменосцами исламского мира и халифами мусульман всего мира, использовали религию как инструмент для внесения расколов в шиитских общинах и их вовлечения в сферу влияния Стамбула в ходе соперничества с Сефевидским Ираном. Партия справедливости и развития (ПСР) под руководством Р. Т. Эрдогана, переосмысливая свою турецко-исламскую идентичность в рамках неоосманизма и политики в стиле «Братьев-мусульман», возродила эту историческую стратегию и, используя современные образовательные, медийные и экономические институты, стремится продвигать учения «Братства суннитов» или, по меньшей мере, дистанцировать мусульман, живущих на Кавказе, а также в Ираке, Сирии, Палестине и Ливане, от иранского шиизма. Некоторые иранские эксперты называют такой подход «скрытой ваххабизацией» и считают, что Анкара в сотрудничестве с некоторыми салафитскими и ваххабитскими учреждениями, поддерживаемыми в том числе Саудовской Аравией, постепенно внедряет салафитско-ваххабитские учения в шиитские общины соседних стран. Данный процесс, популяризируя ценности, обычаи и ритуалы «Салафитского братства», закладывает основу для эмоционального и интеллектуального отчуждения этих общин от иранского шиизма и их сближения с турецко-салафитским исламом.

Второе измерение этого проекта, возможно, более сложное и опасное, – это попытка создания «новой модели шиизма», чей интеллектуальный, политический и даже юридический авторитет определяется не в Куме и Наджафе, а в Баку и Анкаре. Создание современных религиозных и образовательных учреждений в Азербайджане, Ираке и Сирии свидетельствует о том, что Турция и АзР воспитывают поколение шиитских священнослужителей и элиты, транслирующих националистические и турецкие нарративы о шиизме. В рамках этой концепции турецкая национальная идентичность преобладает над транснациональной шиитской идентичностью, а Иран представлен как «чужой» или даже «исторический враг». Этот «турецкий шиизм» явно формируется в противовес «иранскому шиизму» и «Оси сопротивления» в Ираке, Ливане, Палестине и Сирии. Конечная цель такой политики – разорвать органическую и давнюю связь шиитов Кавказа и Западной Азии с религиозными институтами и политико-правовыми учениями шиизма в Иране и вовлечь их в политическую и культурную орбиту оси Анкара–Баку. Иными словами, авторы проекта стремятся «национализировать религию» и адаптировать ее для политического проекта «Тюркского мира», лишив иранскую шиитскую власть способности влиять на соседние страны. Турция реализует этот проект в различных странах, используя идентичность и близкие ей этнические группы. Например, в Ираке, делая ставку на туркоманское шиитское население, Анкара пытается дистанцировать его от шиизма иранского образца.

Однако этот проект религиозного манипулирования не ограничивается соседними с Ираном странами; он также осуществляется в самих азербайджанских провинциях Ирана с целью содействия расколу и федерализму. По мнению иранских экспертов, конечная цель этой политики – экспорт новой модели идентичности и религии в азербайджанонаселенные регионы ИРИ, включая Тебриз, Ардебиль, Урмию и Зенджан. Инвестируя в некоторые экстремистские этнические круги внутри Ирана, Анкара пытается, во-первых, ослабить чувство принадлежности иранских азербайджанцев к шиитской вере и иранской национальной идентичности, провоцируя среди них «религиозные и основанные на идентичности расхождения». Во-вторых, предлагая альтернативный вариант суннитской идентичности «Турецкого братства», Турция стремится создать почву для выдвижения этнических и политических требований внутри Ирана в собственных интересах. За последние 20 лет религиозная и идентитарная экспансия Турции в азербайджанские провинции ИРИ привела к выстраиванию разветвленных образовательных, медийных и финансовых каналов влияния Анкары, действующих не только в азербайджанонаселенных, но и в других регионах страны. Подобная деятельность закладывает фундамент для популяризации концепций федерализма, детальный анализ которых представлен в Разделе 3-5.

В отличие от этого агрессивного и дестабилизирующего проекта, религиозная политика Ирана полностью опирается на модель эндогенного регионализма (религиозное сосуществование против искусственного навязывания идентичности). Опираясь на давнюю традицию сосуществования различных религий и сект на своей территории и регионе в целом, Иран никогда не стремился навязывать религиозные догмы или создавать искусственные течения для достижения политических целей. Религиозное влияние Ирана на Кавказе и в Западной Азии, имеющее глубокие исторические и естественные корни, осуществляется в основном посредством культурной дипломатии, религиозных семинарий (Хоуза), подготовки духовенства и мягкого распространения дискурса Исламской революции. Таким образом, мягкая сила Ирана в регионе проистекает не из проектов религиозного манипулирования, а является естественным продуктом давних цивилизационных и религиозных общностей. Именно поэтому она обладает большей глубиной и устойчивостью по сравнению с искусственными и навязанными проектами Турции. Это принципиальное различие наглядно иллюстрирует противостояние двух моделей регионализма: иранского эндогенного регионализма, основанного на признании плюрализма и укреплении подлинной идентичности и религиозных общностей, и навязанного Турцией трансрегионализма, который посредством манипуляций и фальсификации подлинной идентичности и религии населения региона стремится сформировать единый и гегемонистский блок в ущерб своему главному сопернику и историческому «чужому» – Ирану.

3-3. Трансформация концепции «Иран» в «Туран»: инженерия идентичности как инструмент подрыва иранской национальной идентичности и культурного влияния

Если политика Турции в отношении Кавказа (Раздел 3-1) представляет собой жесткое геополитическое измерение навязанного Анкарой трансрегионализма, а религиозные манипуляции (Раздел 3-2) отражают ее «полужесткое» социально-безопасное измерение, то проект трансформации концепции «Иран» в «Туран» можно рассматривать как ядро турецкой стратегии «мягкой силы» и психологических операций на Южном Кавказе и в Центральной Азии. Основанный на псевдонаучных теориях пантюркизма, возникших в начале XX века, этот проект использует широкий спектр медийных, образовательных, кинематографических и литературных инструментов для коренного переписывания истории, цивилизационного кода и региональной идентичности того географического пространства, которое на протяжении более двух тысячелетий было тесно связано с Ираном и иранско-исламской культурной традицией.

Конечная цель этой манипуляции идентичностью выходит далеко за рамки простого исторического утверждения. Она направлена на всестороннее присвоение цивилизационного достояния Ирана во всем регионе, экспроприацию его культурного и интеллектуального наследия и, в конечном итоге, на стирание понятия «Иран» из ментальных и идентификационных карт народов Кавказа, Центральной Азии и даже отдельных слоев населения самого Ирана. Подобные усилия направлены на создание идеологических и культурных основ, необходимых для консолидации более широкого «Тюркского мира» под турецким руководством. Аналогичные, хотя и менее интенсивные, инициативы можно наблюдать и в западных окрестностях Ирана, особенно в Ираке и Сирии. Этот процесс можно рассматривать как элемент более широкой стратегии геополитического сдерживания ИРИ методами «мягкой силы»: прежде чем Иран будет окружен физически, он должен подвергнуться культурному и цивилизационному окружению (Kazemi, 2010).

Наиболее наглядным проявлением этого проекта выступает присвоение и переосмысление общих региональных символов и традиций. Ярким примером служит попытка присвоить Новруз – древнейший иранский праздник и один из важнейших цивилизационных символов иранской культуры – и переосмыслить его как «Туранский праздник» или «Тюркский весенний фестиваль». Государственные СМИ Турции и АзР зачастую стремятся преуменьшить иранское происхождение Новруза и представить его как сугубо этнический тюркский праздник. Это искажение, игнорирующее многочисленные археологические, исторические и литературные свидетельства, служит вполне определенной политической цели: разорвать эмоциональную и культурную связь миллионов людей, празднующих Новруз, с иранской цивилизационной традицией, одновременно привязав праздник к искусственно сконструированной и политически мотивированной туранской идентичности. Такие действия могут быть истолкованы как форма присвоения идентичности в цивилизационном масштабе и представляют собой важную составляющую более широкой когнитивной борьбы за историческую память народов региона.

Вслед за экспроприацией традиций внимание переключается на присвоение исторических личностей и интеллектуального наследия. В этом отношении мало какие примеры столь же показательны, как попытки переосмыслить идентичность поэта Низами Гянджеви – одного из величайших поэтов-эпиков в истории персидской литературы. Исторические, лингвистические, культурные и географические данные неопровержимо подтверждают иранскую культурную идентичность Низами. Он творил исключительно на персидском языке, жил в культурной среде иранского мира, и его произведения глубоко пронизаны сюжетами, заимствованными из доисламских иранских традиций, а также иранско-исламской интеллектуальной мысли. Нет никаких свидетельств того, что он когда-либо писал стихи на тюркских языках.

Тем не менее пантюркистские интеллектуальные и политические круги систематически стремились переосмыслить Низами как тюркского деятеля посредством организации конференций, возведения памятников, публикаций и медиапродукции. По мнению критиков этого процесса, эти усилия затронули даже оформление мавзолея Низами в Азербайджанской Республике, откуда были удалены персидские надписи, а самому поэту стали приписывать сфабрикованные тюркские стихи. Подобная практика, противоречащая устоявшимся научным и академическим стандартам, интерпретируется экспертами как часть более широкой политической попытки принизить иранскую культурную идентичность Кавказа.

Аналогичный процесс часто наблюдается в отношении Джалал ад-Дина Руми (Мевляны). Благодаря масштабным инвестициям в культурную и туристическую индустрию, сосредоточенную в Конье, Турция стремилась представить Руми прежде всего как представителя «Турецкого суфизма». Таким образом, в турецкий национальный нарратив включается еще один важный компонент ирано-исламской интеллектуальной традиции. Эти действия можно рассматривать как попытки присвоить ресурсы «мягкой силы» иранской цивилизации и перенести их в альтернативную систему идентичности.

Эти отдельные случаи культурной апроприации следует рассматривать в контексте более масштабного проекта, направленного на трансформацию географического и цивилизационного понятия «Иран» в «Туран». Данный проект предполагает создание воображаемой географии и искусственно сформированной коллективной идентичности. В классических иранских исторических и мифологических повествованиях под Тураном подразумевались земли за Амударьей (рекой Джейхон), населенные людьми иранского происхождения, но находившиеся вне пределов иранского правительства и не имевшие идентичности или цивилизационной связи с тюрками Центральной Азии. Однако пантюркистская идеология переосмыслила это понятие, объявив его древней прародиной всех тюркских народов и противопоставив Ирану.

Начиная с раннего XX века пантюркистские интеллектуалы создали монументальное историческое повествование, изображающее «Туран» как трансконтинентальную родину, простирающуюся от Балкан до Сибири, одновременно позиционируя Иран как исторического противника этого воображаемого сообщества. Сегодня эта сконструированная география служит концептуальной основой для политических и культурных представлений о «тюркском мире» и все чаще транслируется в учебных материалах, на официальных картах и в политическом дискурсе как в Турции, так и в Азербайджане. Данное явление можно описать как «псевдогеографию» –  воображаемую географическую конструкцию, используемую для легитимизации политического влияния и геополитических претензий на территории, которые исторически являлись частью более широкой иранской цивилизационной сферы. Внедрение термина «Туркестан» в турецкие учебные материалы для описания Центральной Азии также можно истолковать в рамках данного геополитического контекста.

Внутренний аспект этого проекта по формированию идентичности сосредоточен на иранских азербайджанцах. Цель состоит в том, чтобы ослабить их связь с фундаментальными основами иранской национальной идентичности, разделяемой всеми гражданами страны. Через спутниковые телеканалы, социальные сети, лояльных местных активистов и расширенные культурно-дипломатические инициативы (включая усилия по созданию дополнительных консульских представительств в крупных городах Ирана), пантюркистские сети стремятся переосмыслить идентичность иранских азербайджанцев, которые исторически составляли неотъемлемую часть иранской нации.

Данная стратегия нацелена на продвижение альтернативной тюрко-туранской идентичности, в рамках которой иранские азербайджанцы изображаются не как составной элемент иранской истории и государственности, а как отдельная нация, якобы подверженная персидскому господству. Подчеркивая языковые различия и мобилизуя этнические настроения, этот нарратив запускает процесс расхождения идентичностей, долгосрочной целью которого выступает содействие федералистским проектам и углубление центробежных тенденций внутри Ирана. С этой точки зрения манипулирование идентичностью рассматривается как необходимое условие для любого будущего политического вызова территориальной целостности ИРИ, чем и объясняются значительные инвестиции в подобные проекты.

В ответ на эти события подход Ирана, соответствующий модели эндогенного регионализма, основывается на культурной устойчивости и укреплении подлинных исторических и цивилизационных связей между народами региона. Эту стратегию можно охарактеризовать как возвращение к цивилизационному самосознанию. Вместо конструирования конкурирующих проектов идентичности Иран делает акцент на исторической документации, научном сотрудничестве, совместных академических конференциях, поддержке объективных исследований и продвижении общей иранско-исламской культурной идентичности, укорененной в многовековом сосуществовании.

Примерами такой политики служат многонациональные празднования Новруза, увековечивание памяти таких деятелей, как Низами и Руми, в качестве творцов, внесших вклад в общее наследие человечества (а не как исключительного достояния какой-либо конкретной этнической группы), а также продвижение персидского языка и литературы как исторического lingua franca регионального цивилизационного пространства. Данный подход опирается на тезис о том, что подлинные исторические реалии и глубоко укоренившиеся культурные связи обладают внутренней сдерживающей силой против навязанных извне, искусственных проектов идентичности, и что нет необходимости создавать антагонистические идентичности в угоду интересам внерегиональных держав, чьи устремления зачастую расходятся с интересами народов региона.

Таким образом, эту политику можно охарактеризовать как форму «идентичностного сдерживания», в рамках которой Иран опирается на глубину своего цивилизационного наследия, чтобы противостоять влиянию внешне мотивированных транснациональных проектов, направленных на искусственное переформатирование идентичности народов региона.

В конечном итоге противоборство концепций «Иран» и «Туран» не следует рассматривать лишь как сугубо исторический, литературный или культурный спор. Скорее, оно представляет собой один из наиболее значимых фронтов в противостоянии двух конкурирующих моделей регионализма: иранской модели, основанной на подлинности, плюрализме и сосуществовании исторически укорененных идентичностей, и турецкой транснациональной модели, которая, по мнению ее критиков, опирается на присвоение, исторический ревизионизм и продвижение сконструированной наднациональной идентичности в погоне за гегемонистскими целями и стратегическими интересами своих западных партнеров.

3-4. Роль Турции в НАТО против Ирана: военное крыло трансрегионализма для окружения Ирана в целях безопасности

Если политика Турции на Кавказе (Раздел 3-1), религиозная политика (Раздел 3-2) и политика идентичности (Раздел 3-3) представляют собой мягкие и «полужесткие» аспекты навязанного Анкарой трансрегионализма, то роль Турции в Организации Североатлантического договора (НАТО) против Ирана раскрывает жесткий, военный аспект этой стратегии. Турция, обладающая второй по численности армией в НАТО и занимающая стратегически важное географическое положение среди членов альянса, рассматривается не просто как рядовой участник этой военной коалиции, а скорее как его «простертая рука». Ее задача заключается в продвижении стратегических целей Запада в регионе, напрямую связанном с национальной безопасностью Ирана. Эта роль, выступающая продолжением исторической стратегии сдерживания ИРИ и направленная на ее геополитическое удушение, реализуется, с одной стороны, с использованием собственной инфраструктуры НАТО против Тегерана, а с другой – путем попыток распространить «зонтик безопасности» альянса на Южный Кавказ и Центральную Азию, тем самым усиливая кольцо военного окружения вокруг Ирана.

Наиболее очевидным и ощутимым аспектом антииранской роли Турции в НАТО является предоставление ее территории для размещения военной и разведывательной инфраструктуры альянса, которая напрямую нацелена на безопасность ИРИ и задействовалась в ходе недавних войн США и Израиля в регионе. В этом отношении жизненно важную роль играют два стратегических объекта в Турции – авиабаза «Инджирлик» и радиолокационная база «Кюреджик». Авиабаза «Инджирлик» на юге Турции, расположенная на относительно небольшом расстоянии от границ Ирана, является не только крупным логистическим центром для американских и натовских сил, но и местом размещения тактических истребителей и части американского тактического ядерного оружия (в рамках программы НАТО по совместному использованию ядерного оружия). В случае любого масштабного конфликта «Инджирлик» может послужить одной из основных воздушных площадок баз ВВС альянса. Однако более прямой и перманентной угрозой является база «Кюреджик» в провинции Малатья на юго-востоке Турции. Эта станция, являющаяся частью интегрированной системы противовоздушной и противоракетной обороны НАТО, использует передовые радары AN/TPY-2, способные отслеживать ракеты, запущенные из глубин иранской территории. Обладая дальностью обнаружения целей до 3.000 километров, данный радар фактически осуществляет непрерывный мониторинг воздушного пространства Ирана, передавая жизненно важную информацию о ракетном и космическом потенциале ИРИ в командные центры США, Израиля и НАТО. Станция является ключевым элементом в американо-израильской «региональной архитектуре сдерживания» против Ирана. Наличие подобных объектов превращает Турцию в соучастника любой западной военной авантюры против Ирана.

Второе, более амбициозное измерение роли Турции – это систематические усилия Анкары по распространению влияния и «зонтика безопасности» НАТО на Южный Кавказ и Центральную Азию. Эти регионы, расположенные непосредственно на северных и северо-восточных рубежах Ирана, исторически входили в его естественную геостратегическую сферу влияния. Иранские эксперты называют этот проект «Тюркское НАТО» и утверждают, что Турция стремится привлечь НАТО в эти регионы, преследуя две взаимодополняющие цели: во-первых, легитимизировать и создать мощную коалицию для своего гегемонистского проекта в тюркском мире; и во-вторых, завершить кольцо военного окружения Ирана с севера. В этом контексте проведение совместных военных учений со странами Кавказа и Центральной Азии под различными флагами представляет собой не просто тактические маневры, а четкий стратегический сигнал для Ирана. Подобные действия можно рассматривать как демонстрацию силы у границ ИРИ и как отработку оперативных сценариев интервенции в северном и северо-западном Иране, особенно на фоне недавних войн США и Израиля против него. Еще более важным фактором, чем маневры, выступают масштабные поставки Турцией современного вооружения АзР, доказавшего свою эффективность во Второй Карабахской войне. Это оружие – в особенности беспилотники Bayraktar TB2, управляемые ракеты и системы радиоэлектронной борьбы – внедрило стандарты НАТО в арсенал азербайджанской армии и значительно повысило оперативную совместимость вооруженных сил этой страны с турецкой армией и, следовательно, с НАТО. Данный процесс можно назвать постепенной «натоизацией» армии АзР, которая рассматривается Тегераном как опасный шаг на пути превращения соседней территории в «оперативную базу НАТО на северных границах Ирана».

Эти усилия также получают как неявное, так и прямое одобрение со стороны США и НАТО. Вашингтон и Брюссель, стремясь после войны на Украине уменьшить зависимость стран Центральной Азии и Кавказа от России, а также противодействовать растущему влиянию Китая, рассматривают проект «Тюркское НАТО» как полезный инструмент для достижения собственных геополитических целей. По мнению иранских экспертов, конечная цель Запада заключается в преобразовании Организации Тюркских Государств в новое НАТО на границах Ирана. Этот альянс, наряду с американскими базами в регионе Персидского залива и военным присутствием Израиля в Азербайджане, призван завершить всестороннее окружение Ирана. Такие маршруты, как т. н. «Зангезурский коридор» и «Маршрут Трампа» позиционируются экспертами не просто как экономические маршруты, а как «военные коридоры», необходимые для быстрой переброски сил и техники НАТО из Турции на Южный Кавказ и в Центральную Азию и обратно в случае кризиса вокруг ИРИ. Это напрямую и серьезно угрожает стратегической глубине Ирана на его северных и северо-западных границах. По мнению иранских экспертов, для реализации данного сценария США и Турция активно добиваются мирного соглашения между АзР и РА. Цель данных усилий – облегчить интеграцию этих двух государств в орбиту влияния НАТО, создать угрозы безопасности для ИРИ, КНР и РФ, а также обеспечить силам НАТО возможность быстрого развертывания на подступах к границам этих трех стран.

Действия турецкого правительства, подрывающие безопасность Ирана, не ограничиваются рамками НАТО, но также осуществляются посредством двустороннего сотрудничества в сфере безопасности и разведки. Национальная разведывательная организация Турции (MİT) тесно сотрудничает с западными разведывательными агентствами и некоторыми странами региона с целью отслеживания передвижений Ирана, а также его союзных сил и сетей. Наряду с поддержкой инфраструктуры НАТО на собственной территории, Анкара использует свои разведывательные каналы для сбора оперативных данных из глубины иранской территории, проведения диверсионных мероприятий и тайных операций против интересов Тегерана. Все эти действия превратили Турцию в соседа, проводящего деструктивный курс в отношении Ирана. В рамках своей стратегии трансрегионализма Анкара ставит продвижение интересов безопасности Запада выше принципов добрососедства и региональной стабильности.

В условиях этого внерегионального окружения в сфере безопасности политика Тегерана, основанная на модели эндогенного регионализма, опирается на оборонительное балансирование и укрепление коалиций, не входящих в НАТО. Задача этих действий состоит не в создании конкурирующего агрессивного военного блока, а в нейтрализации угроз и формировании внутреннего потенциала сдерживания. В связи с этим Иран следует двум параллельным путям. Во-первых, он делает ставку на развитие собственных оборонных возможностей, особенно в области ракетного вооружения и беспилотных летательных аппаратов. Эти технологии не зависят от какой-либо внешней коалиции или внерегиональных держав, что гарантирует независимую сдерживающую силу Ирана перед лицом угроз со стороны НАТО. Фактически оборонная доктрина Ирана, основанная на опыте стран, попавших в зависимость от НАТО, базируется на принципе «стратегической самодостаточности».

Второй путь заключается в укреплении двустороннего и многостороннего сотрудничества с независимыми от НАТО державами, такими как Россия и Китай, а также в реализации внутрирегиональных инициатив в области безопасности. Иран решительно выступает против присутствия внерегиональных сил на Кавказе, в Центральной Азии и Западной Азии, стремясь к развитию таких форматов региональной безопасности, как «3+3», которые направлены именно на то, чтобы предотвратить реализацию сценария «Тюркское НАТО» и поддержать безопасность своих северных и западных границ. Подчеркивая, что региональная безопасность должна обеспечиваться силами самих государств региона, Иран предлагает «альтернативную модель» для архитектуры безопасности региона. В отличие от навязанного Турцией и НАТО трансрегионализма, она базируется на национальном суверенитете, взаимном уважении и коллективном сотрудничестве стран региона. Данное противостояние выходит далеко за рамки простого военного соперничества и представляет собой столкновение двух принципиально разных порядков безопасности: навязанного трансрегионального (натоцентричного, с активным турецким участием) и эндогенного регионального (опирающегося на подходы Ирана).

3-5. Интервенционистская политика в отношении азербайджаноязычного населения Ирана: формирование идентичности и подготовка почвы для внутренней дивергенции

Если проекты на Кавказе (Раздел 3-1) направлены на внешнее окружение Ирана, а религиозные (Раздел 3-2) и идентитарные (Раздел 3-3) инициативы нацелены на изменение культурной и религиозной структуры региона в ущерб Ирану, то интервенционистская политика Турции в отношении азербайджаноязычного населения Ирана должна рассматриваться как заключительная стадия и самый опасный компонент навязанного Анкарой трансрегионализма. Данный уровень стратегии напрямую угрожает территориальной целостности и национальной сплоченности Ирана. Эта политика, проводимая с особой тонкостью и сложностью турецкими разведывательными, культурными и медийными структурами, является не спорадической реакцией, а долгосрочной, систематической стратегией по созданию этнических расколов, ослаблению иранской национальной идентичности среди азербайджаноязычного населения. В конечном итоге она нацелена на создание предпосылок для изменения политической структуры ИРИ из централизованного государства в федеративную систему, основанную на этнолингвистических противоречиях. Эту политику Турции можно охарактеризовать как внутренний фронт стратегии «геополитического удушения Ирана» – фронт, призванный спровоцировать социальную и политическую разобщенность внутри Ирана одновременно с внешним давлением.

Именно этой стратегической целью объясняется создание Анкарой разветвленной сети влияния, а также оказание финансовой и медийной поддержки экстремистским этническим кругам внутри Ирана. Национальная разведывательная организация Турции (MİT) и связанные с турецким правительством культурные учреждения, такие как «Турецкое агентство по сотрудничеству и координации» (ТИКА) и «Фонд Юнуса Эмре», занимаются продвижением экстремистской и дискредитирующей этнической литературы среди части азербайджаноязычного населения Ирана. Это осуществляется через создание и укрепление неправительственных организаций, групп в Telegram и Instagram, спутниковых каналов и новостных сайтов, а также посредством реализации внешне нейтральных культурных, развлекательных и образовательных программ. Некоторые турецкие СМИ, такие как телеканалы «Гюназ ТВ» и «Араз ТВ», вещающие из-за рубежа и обладающие значительным финансированием под кураторством Баку и Анкары, систематически разжигают этнические настроения, преувеличивают экономические и социальные проблемы в азербайджаноязычных регионах и продвигают ложный нарратив о «подавлении турок в Иране». Создавая ядовитый «информационный пузырь», эти СМИ стремятся оторвать свою аудиторию от общественной сферы Ирана и навязать ей односторонний, антииранский нарратив.

Цель этого налаживания связей – создание «этнического гражданского общества» и укрепление авторитета «альтернативных элит», состоящих из активистов из разных стран, способных в будущем выступить в качестве авангарда различных политических, экономических требований и претензий в сфере безопасности. Данный процесс можно охарактеризовать как «выращивание пятой колонны». Предоставляя стипендии, приглашая азербайджанских студентов и гражданских активистов на учебные курсы в Турцию и оказывая финансовую поддержку якобы культурным организациям, Анкара формирует поколение азербайджаноязычной элиты, которая предпочитает турецко-туранскую идентичность иранской национальной идентичности и выступает в качестве рычага давления на центральное иранское правительство. Цель данной политики заключается не в защите культурных прав азербайджанцев (которые признаны в Конституции Ирана), а в том, чтобы политизировать этническую идентичность и превратить ее в инструмент политического и силового давления. Исторический опыт показывает, что Турция, действуя в интересах западных стран, всегда пыталась подстрекать азербайджанцев Ирана против центрального правительства. Актуализируя их требования, Анкара впоследствии игнорирует их, используя ослабление центрального правительства для навязывания Ирану своих собственных геополитических и экономических требований. Таким образом, турецкая сторона рассматривает азербайджанцев исключительно как рычаг для усиления внутренних разногласий в Иране.

Суть этой интервенционистской политики заключается в продвижении идеи «этнического федерализма» в качестве предполагаемого решения «азербайджанского вопроса» в Иране. Эта идея, которая в последние годы все чаще поднимается в пантюркистских кругах при явной или латентной поддержке Анкары, является не просто политическим предложением, а пошаговой стратегией расхождения во взглядах и ослабления Ирана изнутри. Доктрина, охватывающая все аспекты – от искусственного конструирования идентичности до изменения политической структуры Ирана, – может быть обобщена в нескольких основных направлениях, каждое из которых находится в прямом противоречии с единой и исторической структурой Ирана:

• Территориальное деление по этнолингвистическому признаку. Согласно этой идее, в любом регионе Ирана с компактным проживанием «тюркоязычного» населения (по определению пантюркистов) должны быть созданы «независимые тюркские провинции». Фактически это будет означать фрагментацию Восточного Азербайджана, Западного Азербайджана, Ардебиля , Занджана и значительных частей Северного Хорасана, Хамадана, Казвина, Фарса, Исфахана, Гилана и т. д., и превращение их в автономные политические единицы со своими флагами, местным самоуправлением и особыми законами.
• Институционализация тюркского языка в качестве государственного. Данная инициатива подразумевает внедрение обязательного тюркского образования во всех учебных заведениях. Одновременно с этим персидский язык, служащий историческим фундаментом единства иранской нации, клеймится как «чужеродный» и «инструмент деспотии». Стратегия направлена на отчуждение молодых азербайджанцев Ирана от их собственного классического наследия в персидской науке и литературе, в развитие которых они вносили фундаментальный вклад веками. Подмена его языком, ориентированным на Баку и Анкару, призвана разорвать внутренние связи между различными группами иранского народа.
• Эксплуатация темы этнического притеснения и розни. Постоянное тиражирование тезиса об «угнетении тюркского населения в Иране» служит инструментом радикализации, провоцируя гнев и чувство жертвенности. Параллельно проводится деструктивная «культурная поляризация», нацеленная на полное обособление азербайджанской идентичности от общеиранской. В качестве примеров иранские аналитики приводят противопоставление эпоса «Деде Коркут» поэме «Шахнаме», а также попытки представить поэтов масштаба Низами Гянджеви исключительно вне иранского культурного контекста. Это загоняет азербайджанцев в искусственную ловушку выбора: либо признать себя «туранцами», разрывая связи с родиной, либо быть «предателями», оставаясь иранцами. Подобная инженерия идентичности представляет собой целенаправленное искажение исторической памяти ради создания внутреннего раскола в государстве.
• Разжигание фактора этнической идентичности на публичных аренах. Данная политика затронула даже формально неполитические сферы, включая профессиональный спорт. Фиксируются попытки разжечь этническую идентичность в спортивных командах из тюркоязычных регионов, таких как «Трактор Сази» из Тебриза. Более того, предпринимаются попытки направить по аналогичному пути и другие иранские этнические группы, превращая популярные футбольные и волейбольные команды в этих регионах в инструменты для продвижения политики искусственного конструирования идентичности. Превращение этих клубов и их болельщиков из национального спортивного феномена в «этнический символ» и «центр политических протестов» координируется в Баку и Анкаре и сопровождается серьезной кампанией против центрального правительства в Тегеране. В последние годы статьи на эту тему публиковались в израильских и британских аналитических центрах и изданиях, что указывает на личности закулисных сторонников этой политики. Цель заключается в том, чтобы использовать чисто спортивные настроения для создания социальной базы для продвижения противоречивых и антинациональных идей внутри Ирана.

В основе данной интервенции лежит широкомасштабная психологическая операция, направленная на отрицание существования глубоких идентичностных, цивилизационных, религиозных и исторических связей между азербайджанцами и другими этническими группами Ирана. Пантюркистский дискурс, игнорируя множество исторических свидетельств, представляет азербайджанцев как «народ тюркского происхождения», чья территория «была оккупирована персами», а иранская и шиитская идентичность – «навязана». Подобная интерпретация представляется спорной, поскольку азербайджанцы ИРИ представляют собой одну из древнейших иранских этнических групп. Их первоначальный язык – древнеазарийский – относился к северо-западной ветви иранской языковой семьи, а переход к тюркскому языковому влиянию происходил постепенно на протяжении нескольких столетий. Такое историческое искажение можно назвать этнической манипуляцией посредством сфабрикованного построения нарратива – попытки стереть след Ирана среди азербайджанцев страны. Данная историческая фальсификация не только искажает прошлое, но и нацелена на будущее: если азербайджанцы будут воспринимать себя вне иранского историко-культурного пространства, это может создать предпосылки для их вовлечения в политические проекты, направленные против единства и территориальной целостности Ирана.

Примечательным аспектом данной политики является присущий ей парадокс. С одной стороны, Турция изо всех сил пытается ослабить единую структуру Ирана и продвигать этнический федерализм, однако, с другой стороны, она опасается полного краха и распада Ирана. Анкаре выгоден ослабленный Иран, неспособный эффективно конкурировать с ней в регионе. Вместе с тем, особенно после недавних войн США и Израиля против ИРИ и прямых угроз Израиля в адрес Турции, турецкое руководство рассматривает распад Ирана как одну из своих стратегических «красных линий». Потому что распад Ирана мог бы привести к созданию независимого курдского государства на северо-западе страны, что, в свою очередь, способно подтолкнуть курдов к вооруженной борьбе и сепаратизму в самой Турции. Более того, Израиль, который исторически поддерживал распад Ирана и создание «второго Израиля» через федерализм на северо-западе Ирана, мог бы использовать этот коллапс для достижения собственных целей, а в дальнейшем стать угрозой для самой Турции. Таким образом, поддержка Анкарой федерализма рассматривается как политика балансирования на грани: создание такого уровня нестабильности, который позволял бы ослаблять Иран, но не приводил бы к его распаду и возникновению последствий, способных затронуть саму Турцию (данный вопрос подробнее рассматривается в Разделе 3-7).

В отличие от этого Иран реализует стратегию, основанную на принципах эндогенного регионализма, где фундаментом служат национальное единство и многовековой опыт совместного проживания различных народов. Главным активом Исламской Республики Иран в борьбе с внешними вызовами выступает глубокая историческая приверженность иранских азербайджанцев своей стране и нации. Историческая ретроспектива – от эпохи Сефевидов до времен «Священной обороны» и недавних актов агрессии со стороны США и Израиля – свидетельствует о том, что азербайджанская община всегда находилась в первых рядах защитников отечества. Такие личности, как Саттар-хан, Багир-хан, мученик Бакри и верховный лидер ИРИ аятолла Али Хаменеи, стали живыми символами этой преданности.

Основываясь на этой социальной базе, Тегеран осуществляет курс на гармоничное развитие, обеспечивая равные возможности политического представительства и поддерживая этнокультурное многообразие страны. Практическим проявлением этого является функционирование университетских программ на азербайджанском языке, развитие книгоиздания и прессы на национальных языках. Такая государственная линия, вопреки пантюркистской риторике, превратила азербайджанцев в ключевой и влиятельный субъект иранской государственности. Данный подход можно охарактеризовать как модель «единства в многообразии», в рамках которой этнические и языковые особенности воспринимаются не как дестабилизирующий фактор, а как ценные элементы общенациональной идентичности Ирана. Именно эта исторически сложившаяся внутренняя сплоченность выступает непреодолимым сдерживающим барьером для экспансионистских инициатив Анкары и навязываемых извне идей искусственного федерализма.

3-6. Антииранская политика Турции в Сирии и Ливане: от иллюзии ликвидации «Оси сопротивления» до попадания в ловушку Израиля

Если Южный Кавказ и Центральная Азия считаются ареной экономических, оборонных и культурных операций Турции против Ирана (Разделы 3-1–3-5), то Сирия, Ливан и Палестина должны рассматриваться как главное пространство прямого противостояния между региональным влиянием Анкары и Тегерана и «Осью сопротивления». Сирийский кризис, начавшийся в 2011 г., был не просто гражданской войной – он быстро перерос в региональное поле битвы холодной войны, в которой Турция в полную силу заявила о себе как о противовесе влиянию Ирана и как о движущей силе плана развития «Большого Ближнего Востока». Некоторые эксперты анализируют данную политику как неявную поддержку Турцией плана США по созданию «Большого Ближнего Востока». На наш взгляд, Анкара с самого начала стремилась к свержению правительства Башара Асада не только ради устранения регионального соперника, но и в качестве стратегического шага по перерезанию важнейших артерий «Оси сопротивления» и сдерживанию Ирана в Восточном Средиземноморье. Это делалось для того, чтобы доминировать в регионе и реализовать собственные планы по созданию коридоров для транзита товаров и энергоносителей, превращаясь в единственного гаранта безопасности Западной Азии, с которым всем придется иметь дело. Однако произошедшее на этой территории не стало реализацией целей Турции, а обернулось для нее попаданием в стратегическую ловушку, столь же обширную, как весь Ближний Восток – ловушку, которая не только не ослабила Иран, но и оставила Анкару безоружной перед Израилем и застрявшей в бесконечной трясине. Теперь Турции приходится нести тяжелые издержки в сфере безопасности и экономики, связанные с усилением роли Израиля в регионе.

С самых первых месяцев сирийского кризиса Турция, оказывая всестороннюю логистическую, финансовую, оружейную и разведывательную поддержку вооруженным оппозиционным группам, выступавшим против правительства Асада, по сути, стала одним из главных игроков на поле боя. Невысказанная, но совершенно очевидная цель этой интервенции заключалась в том, чтобы уменьшить шиитское влияние Ирана и разорвать географические и оперативные связи внутри «Оси сопротивления» от Тегерана до Бейрута. На первом этапе, проведя ряд трансграничных военных операций и оккупировав значительные территории северной Сирии – от Африна до Джарабулуса и Идлиба, Анкара фактически создала безопасную зону под своим контролем. В дальнейшем, приняв непосредственное участие в свержении правительства Башара Асада, Турция преследовала две стратегические цели: во-первых, перерезать или нарушить сухопутный коридор Иран-Ирак-Сирия-Ливан, являющийся логистической основой «Оси сопротивления»; во-вторых, укрепить «Суннитский пояс» под турецким влиянием для давления на правительство Асада и сдерживания влияния Ирана и «Хезболлы». Оккупация Турцией северной Сирии и последующее установление в этой стране марионеточного правительства Джолани являются частью более широкой стратегии США и НАТО по окружению Ирана с запада и завершению кольца окружения, которое начинается на Кавказе (Раздел 3-1), продолжается до Персидского залива и в конечном итоге приводит к геополитическому удушению Ирана.

Но самым важным и одновременно трагическим аспектом политики Турции в Сирии стало ошибочное и упрощенное понимание стратегических намерений Израиля со стороны Р. Т. Эрдогана и Х. Фидана. Анализируя издержки сирийской политики Турции для «Оси сопротивления», следует отметить, что Эрдоган и его внешнеполитическая команда, питая иллюзии о способности одновременно противостоять Ирану и сдерживать Израиль, фактически оказали Тель-Авиву наибольшую стратегическую услугу. Ослабив центральное правительство Сирии, Турция способствовала дроблению страны и формированию анклавов под контролем вооруженных группировок. В итоге, приведя к власти марионеточное правительство, состоящее из лояльных ей наемных террористов, расчистила пространство, в котором Израиль смог легко продвигаться вперед. Из-за низкого уровня стратегического понимания Анкара полагала, что сможет использовать Израиль в качестве рычага давления на Иран, не осознавая, что Израиль рассматривает и Турцию, и Иран в качестве цивилизационных и стратегических соперников в исламском мире, стремясь к одновременному ослаблению обеих региональных держав.

Результатом этой ошибочной оценки стала стратегическая катастрофа для Турции и еe союзников, выразившаяся в следующем:

• Превращение Сирии в зону израильского влияния. Ослабив национальный суверенитет Сирии, Турция фактически превратила эту страну в «израильскую игровую площадку». Пользуясь созданным Турцией вакуумом безопасности, израильская армия, ранее обеспокоенная влиянием Ирана и «Хезболлы» в Сирии, активизировала авиаудары и наземные операции вглубь сирийской территории, оккупировав также части южной Сирии. Данную ситуацию можно охарактеризовать как «реализацию давнего стремления Израиля оккупировать территорию от Нила до Евфрата» путем использования в своих целях ошибочной политики Турции.
• Ослабление Ливана. «Хезболла» в Ливане, как наиболее мощная сила «Оси сопротивления», традиционно считала Сирию своей «стратегической глубиной» и «логистическим мостом». Антисирийская и антииранская политика Турции сделала этот маршрут крайне уязвимым. По твердому убеждению иранских экспертов, «Эрдоган и Фидан фактически оставили Ливан беззащитным перед израильскими атаками». В ходе последовательных войн Израиля против Ливана деградация сирийского коридора, вызванная турецким вмешательством, существенно затруднила восстановление и материально-техническое обеспечение «Хезболлы». Это привело к смещению стратегического баланса сил на северных границах Израиля в пользу Тель-Авива, что облегчило проведение израильских авиаударов по Ливану и операций по ликвидации командиров Сопротивления.

Однако антииранская политика Турции в Сирии нанесла вред не только Ирану и Ливану; она также загнала в стратегическую ловушку Израиля саму Анкару. Иранские эксперты отмечают, что Турция сейчас находится в состоянии прямого противостояния с Израилем на севере Сирии. Израиль, рассматривающий Турцию как амбициозного соперника в исламском мире, продвигается вглубь Сирии и одновременно поддерживает курдские группировки, что существенно ограничивает сферу влияния Анкары и даже угрожает ее военным интересам. Турция, некогда вмешавшаяся в сирийский кризис в надежде разыграть израильскую карту против Ирана, сегодня сама сталкивается с израильским экспансионизмом в Сирии. По мнению международных экспертов, эта ситуация является результатом низкого уровня понимания Р. Т. Эрдоганом и Х. Фиданом законов международной системы и истинных намерений Израиля. В итоге их политика нанесла ущерб самой Турции, и компенсировать эти потери уже слишком поздно. Турция в настоящее время сталкивается с целым рядом накопившихся кризисов в Сирии: нарастающей враждебностью арабского населения к турецкой оккупации, усилением сирийских курдов под эгидой США и Израиля, обострением проблемы сирийских беженцев внутри самой Турции и растущей международной изоляцией. Иными словами, Анкара своими руками превратила предполагаемую «стратегическую глубину», разработанную бывшим премьер-министром Ахметом Давутоглу, в «стратегическое болото».

Одним из наименее изученных, но крайне важных аспектов политики Турции в Сирии является ее содействие израильским и американским авиаударам по Ирану. Контроль Турции над сирийским воздушным пространством и присутствие ее сил на фоне разрушения Израилем военной инфраструктуры Сирии, по сути, создали безопасный коридор для израильских и американских военных самолетов. Израиль, которому ранее приходилось использовать сложные и рискованные маршруты через Иорданию или Ирак для нанесения ударов по целям в глубине Сирии или вблизи границ Ирана, теперь может с большей уверенностью использовать вакуум безопасности, созданный на севере Сирии. Этот плацдарм открывает простор для дальнейшего приближения к границам Ирана. Фактически, ослабив противовоздушную оборону и суверенитет Сирии, Турция нанесла удар по оборонительному щиту Ирана на его западных границах и развязала руки Израиля для воздушных авантюр против ИРИ. Это сделало Турцию косвенным соучастником израильских и американских авиаударов по Ирану и инфраструктуре «Оси сопротивления» – ударов, которые Турция использует как инструмент для продвижения своей стратегии по геополитическому удушению Ирана. Однако из-за просчетов в своей политике Анкара де-факто утратила контроль над реализацией этой стратегии, уступив его США и Израилю.

В отличие от агрессивной и дестабилизирующей политики Турции, подход Ирана в Сирии и Ливане полностью основан на модели эндогенного (внутреннего), ориентированного на стабильность регионализма. Иранские эксперты описывают эту политику как защиту национального суверенитета и территориальной целостности региона в борьбе против терроризма и иностранного и внерегионального вмешательства. С самого начала Иран, оказывая консультативную поддержку законному правительству Башара Асада и ливанскому сопротивлению, стремился сохранить существующую политическую структуру, предотвратить крах целостности границ и авторитета центрального правительства в Сирии и Ливане, а также противодействовать сепаратистским и террористическим проектам в регионе. Стратегия Ирана направлена не на создание «шиитской империи», а на формирование блока сопротивления против внерегионального вмешательства и укрепление регионального порядка, основанного на уважении суверенитета государств. Иранские эксперты называют этот подход защитным регионализмом против агрессивного трансрегионализма и утверждают, что Иран, в отличие от Турции, которая прибегала к оккупации и искусственным геополитическим изменениям, всегда делал упор на политическое урегулирование и сохранение единства Сирии и Ливана. Это фундаментальное различие еще раз демонстрирует две противоположные модели: внутренний регионализм Ирана, стремящийся к стабилизации и сохранению региональных государств, против навязанного Турцией трансрегионализма, который посредством военной интервенции и оккупации привел регион к разделению и абсолютной нестабильности. Пытаясь ослабить Иран, Турция в итоге сама оказалась в ловушке, которую готовила для других.

3-7. Позиция Турции в войне США и Израиля с Ираном: парадокс ослабления и распада

Среди всех аспектов агрессивной транснрегиональной политики Турции в отношении Ирана ее позиция в контексте двух полномасштабных войн американо-израильской оси против Ирана является наиболее сложным, противоречивым и в то же время показательным элементом данной стратегии. В этом сценарии Турция не была второстепенным игроком, а одним из главных столпов возглавляемой США антииранской коалиции. Однако, в отличие от обычного союзника, Анкара борется со смертельно опасным стратегическим парадоксом в этой области. С одной стороны, Турция стремится серьезно ослабить Иран, чтобы устранить своего цивилизационного и регионального соперника и укрепить свою гегемонию на Кавказе и в Западной Азии. С другой стороны, она глубоко обеспокоена перспективой дезинтеграции и распада Ирана. Это противоречие, коренящееся в этнической уязвимости и проблемах безопасности самой Турции, определяет «красную линию» Анкары, основанную не на противостоянии Ирану, а на масштабах и последствиях этого противостояния. Иными словами, турецкое руководство заинтересовано в ослабленном, но территориально целостном Иране.

В случае крупномасштабного военного конфликта между Ираном и американо-израильской осью роль Турции как логистического и разведывательного подразделения данной коалиции, по мнению ряда иранских экспертов, значительно выходила за рамки роли нейтрального соседа. Анализ позиции и действий Турции в войне США и Израиля против Ирана усилил предположения иранских экспертов о 3 основных направлениях сотрудничества Турции с агрессорами:

— Использование турецкого воздушного пространства и некоторых военных баз. Турция, обладающая многочисленными авиабазами, включая авиабазу Инджирлик (где базируются американские истребители и тактическое ядерное оружие), а также более восточные базы, такие как Батман и Диярбакыр, потенциально может служить основной платформой для авиаударов вглубь иранской территории. Это значительно сократит время полета ударных военных самолетов к важным целям на северо-западе, западе и даже в центре Ирана, повышая возможности совершать внезапные и последовательные атаки. Радиолокационная станция Кюреджик также считается «глазами НАТО» для отслеживания запусков иранских ракет и предоставления раннего предупреждения израильским и американским войскам.

— Поддержка разведывательной и диверсионной деятельности. Национальная разведывательная организация Турции (MİT), учитывая многолетнюю работу по внедрению агентов и налаживанию связей в иранских регионах с азербайджанским и курдским населением (Разделы 3-5 и 3-8), способна выступать в качестве жизненно важного источника агентурной разведки (HUMINT) для выявления целей, оценки ущерба и даже руководства диверсионными операциями внутри Ирана. Тесное сотрудничество MİT с Моссадом и ЦРУ в последние годы в вопросах сбора информации о критической инфраструктуре Ирана и создания агентурных сетей подверглось серьезной критике со стороны иранских экспертов. Турция также может внедрять спецподразделения через свои протяженные границы с Ираном для проведения диверсий против стратегически важных объектов Ирана.

— Извлечение выгод из ослабления энергетической и военной инфраструктуры Ирана. Главная стратегия Турции заключается не в участии в разрушении иранской инфраструктуры, а в целенаправленном и продуманном ослаблении возможностей Ирана в региональной конкуренции. С этой точки зрения Анкара заинтересована не в полном разрушении или распаде Ирана, а в снижении его военно-политического и экономического потенциала. Турция может извлекать выгоду из ущерба, наносимого Ирану другими акторами, прежде всего США и Израилем, в случае поражения его ключевых экономических и военных артерий (например, нефтеперерабатывающих заводов, экспортных терминалов, электростанций, заводов по производству беспилотников и ракет, а также командных центров КСИР и регулярной армии). В результате такого развития событий статус Ирана снижается до уровня региональной державы второго эшелона, больше не способной конкурировать с Турцией на Кавказе, в Сирии и Ираке. Подобный сценарий считается заключительным этапом стратегии геополитического удушения Ирана, при котором после транзитного и экономического окружения (Раздел 3-9) наносится последний военный удар, чтобы парализовать Иран.

Именно здесь проявляется внутреннее противоречие в стратегии Турции. Анкара, стремясь ослабить Иран, глубоко обеспокоена перспективой его дезинтеграции и распада. Это наиболее важное стратегическое ограничение для Анкары в отношении Ирана, и можно назвать две основные причины подобной обеспокоенности:

— Опасения относительно формирования «второго Израиля» на северо-западе Ирана. Израиль, поддерживающий глубокие стратегические связи с АзР, давно преследует цель раздела Ирана и формирования «второго Израиля» у его северо-западных рубежей. По мнению экспертов, нестабильность, порожденная возможным военным конфликтом, экономическим кризисом и последующими протестами, станет инструментом для реализации подобного сценария. Эксперты подчеркивают, что возникновение подконтрольного Тель-Авиву «туранско-сионистского» образования не только пошатнет позиции Турции в тюркском мире, но и приведет к появлению нового «стратегического противника» непосредственно на ее восточных границах. Такое образование, опираясь на идеологию радикального пантюркизма под внешним управлением, может начать выдвигать территориальные претензии к самой Анкаре, существенно ослабляя ее влияние.

— Риски курдской дестабилизации и угроза распада Турции. Вторая и, пожалуй, наиболее значимая проблема заключается в «курдском вопросе». В аналитических материалах иранских экспертов подчеркивается, что дезинтеграция Ирана неизбежно приведет к возникновению «курдского автономного или независимого региона» на западе и северо-западе страны. Подобный сценарий станет мощным катализатором для восстания курдов на юго-востоке Турции, превращая иранские курдские регионы в вооруженный плацдарм для борьбы за идею «Великого Курдистана». В экспертных оценках отмечается, что Израиль и США исторически рассматривают курдский сепаратизм как эффективный инструмент для ослабления крупных региональных игроков.

Для турецкого руководства данный вариант развития событий рассматривается как один из наиболее серьезных вызовов национальной безопасности. В Анкаре отчетливо осознают, что Израиль и США намерены использовать «курдскую карту» как против Тегерана, так и против самой Турции. Израиль, последовательно поддерживающий курдский сепаратизм как инструмент ослабления региональных держав, в случае дезинтеграции иранской государственности не только воспользуется моментом для учреждения независимого Курдистана, но и превратит его в постоянный рычаг давления на территориальную целостность Турции. В этой связи Турция всерьез опасается, что «решительная победа США и Израиля над Ираном» в конечном итоге обернется «собственным поражением Турции» вследствие этнической дезинтеграции.

Таким образом, стратегическая «красная линия» Турции в войне США и Израиля против Ирана – это не принцип противостояния Ирану, а «управление масштабами упадка Ирана». Эту политику можно охарактеризовать как «ослабление до критического уровня, но не до распада государства». Анкара заинтересована в том, чтобы Иран оказался достаточно ослабленным и утратил способность конкурировать на Кавказе, в Сирии, Ираке и Ливане, однако при этом сохранил свою политическую структуру и территориальную целостность и не превратился в «мозаику сепаратистских государств». Подобный подход – «опасная игра на краю обрыва», требующая очень точной координации и контроля над ходом войны и ее последствиями. Поэтому «…Турция не вступает в сговор с США для проведения этой агрессивной антииранской политики, поскольку понимает, что пересечение «красной линии», ведущей к распаду страны, будет иметь гораздо более разрушительные последствия для Анкары, чем для Тегерана». Этот парадокс можно рассматривать как «внутреннее противоречие агрессивного трансрегионализма». Оно возникает вследствие того, что гегемонистская держава, задействовав деструктивные инструменты, стремится создать стабильный порядок в своих собственных интересах, не осознавая, что эти же деструктивные инструменты естественным образом подпитывают трудноуправляемую нестабильность, которая со временем затронет и ее саму.

В отличие от данной сложной и парадоксальной стратегии, Иран, опираясь на модель эндогенного регионализма и доктрину «всеобъемлющего сдерживания», эффективно управляет угрозами. Оборонительная стратегия Ирана не является исключительно военной, а носит «многоуровневый и гибридный» характер, основанный на «создании региональных коалиций, увеличении стратегической глубины «Оси сопротивления» и укреплении национальной сплоченности». Укрепляя собственные ракетные и беспилотные возможности, Иран дал понять, что любая внешняя агрессия встретит сокрушительный ответ во всем регионе, включая нападения на американские базы в странах Ближнего Востока и Израиль. Это сдерживание зиждется «на способности Ирана наносить неприемлемый урон своим врагам». На внутреннем фронте, вопреки предположениям Анкары, национальная сплоченность и историческая преданность родине со стороны иранских этнических групп (особенно азербайджанцев и курдов) станут важнейшим защитным щитом от сепаратистских проектов. Эта внутренняя сплоченность и трансграничная сдерживающая сила усложняют ситуацию для Турции: любая военная авантюра против Ирана может обернуться не «легкой победой», а началом «стратегического болота» для самой Анкары. Это еще раз выявляет внутреннее противоречие модели навязанного трансрегионализма – модели, призванной уничтожить соперника, но, в конечном итоге, ставящей под угрозу само существование ее исполнителя и сторонника.

3-8. Сотрудничество и соперничество в курдском вопросе: инструментальная политика и дестабилизирующий парадокс

Курдская проблема в Западной Азии – одна из самых сложных и многогранных сфер взаимодействия между Ираном и Турцией; сфера, где сосуществуют «ограниченное и тактическое сотрудничество» и «глубокое стратегическое соперничество». Эти процессы происходят одновременно и парадоксально. Данная двойственность не случайна, а является прямым отражением противостояния двух моделей: эндогенного регионализма и навязанного трансрегионализма. С одной стороны, обе страны разделяют общие интересы в противодействии расширению курдской автономии или независимости, стремясь защитить существующий геополитический статус-кво и территориальную целостность региональных государств. Но с другой стороны, Турция действует в рамках стратегии «геополитического удушения Ирана». Эта стратегия, основанная на чисто инструментальном и оппортунистическом подходе, допускает использование курдского фактора против Ирана и даже активно стремится дестабилизировать курдские районы Ирана посредством поддержки оппозиционных ему курдских группировок. Такая двойственная политика, одновременно предполагающая «борьбу с РПК» и «поддержку антииранских курдов», не только выявляет внутреннее противоречие турецкого трансрегионализма, но и подвергает регион риску «эскалации напряженности между курдами» и росту нестабильности.

Иран и Турция, как две региональные державы со значительным курдским населением, сходятся в одном стратегическом принципе: они решительно противодействуют любому курдскому сепаратистскому проекту и стремятся не допустить создания независимого курдского государства в регионе. Эта общая позиция, основанная на соображениях безопасности и территориальной целостности обеих стран, в некоторых случаях приводила к тактическому сотрудничеству и неявной координации. Наиболее ярким примером стало скоординированное противодействие Ирана и Турции референдуму о независимости Курдистана в Ираке в 2017 году. В то время обе страны сыграли ключевую роль в нейтрализации этого проекта: они оказывали политическое и экономическое давление, заявляли о готовности к военным действиям и координировали свои действия с центральным иракским правительством. Такое взаимодействие указывало на «временное совпадение интересов безопасности» между двумя странами и основывалось на идее «защиты принципа национального суверенитета и территориальной целостности региональных государств», что является основополагающим принципом эндогенного регионализма Ирана. По мнению иранских экспертов, данное соглашение было «естественным результатом общего понимания сепаратистской угрозы». Однако данный консенсус не должен заслонять собой глубокое соперничество между двумя странами в других аспектах курдской проблемы.

Если иранская стратегия в отношении курдского вопроса опирается на эндогенный регионализм, нацеленный на «стабилизацию и соблюдение прав граждан в границах национального суверенитета», то турецкий курс характеризуется как исключительно «инструментальный, избирательный и оппортунистический». Турция, рассматривающая связанные с РПК курдские движения на собственной территории, а также в северном Ираке и Сирии как «главную угрозу своей национальной безопасности», одновременно использует другие курдские группировки в качестве «рычага давления и инструмента дестабилизации» Ирана. Некоторые иранские эксперты называют эту двойственную политику «стратегическим лицемерием Анкары» и считают, что Турция, жестоко подавляя Отряды народной самообороны (YPG) и Рабочую партию Курдистана (PKK) в Сирии, оказывает финансовую, материально-техническую и разведывательную поддержку некоторым антииранским курдским группировкам, базирующимся в районах, находящихся под турецкой оккупацией, или в прилегающих регионах Иракского Курдистана. Эти структуры, в основном состоящие из иранских курдских оппозиционных партий, действуют под «защитным зонтиком» Анкары. Пользуясь возможностью действовать более комфортно в условиях Иракского Курдистана, они ведут разведку, пропаганду, а порой осуществляют диверсионную деятельностью против Ирана. Посредством такой политики Анкара фактически проводит дестабилизацию иранских курдских регионов, что полностью соответствует курсу на геополитическое ослабление Тегерана и явно противоречит ее заявлениям о сотрудничестве с Ираном в борьбе против сепаратизма.

Подобное поведение можно проанализировать в рамках общей стратегии «окружения и геополитического удушения». Поддерживая антииранских курдов в соседних странах, Турция стремится к тому, чтобы «открыть новый внутренний фронт против Тегерана» и «перегрузить внимание Ирана вопросами безопасности на его западных границах». Цель Турции – создать «хронический кризис безопасности» в курдских провинциях Ирана, чтобы ослабить военный, разведывательный и экономический потенциал Тегерана и снизить концентрацию ИРИ на других фронтах соперничества, особенно на Кавказе и в Сирии. Фактически, турецкая поддержка антииранских курдов является «важной частью головоломки геополитического удушения Ирана», органично дополняя давление, оказываемое на него с севера (Кавказ), запада (Сирия и Ливан) и юга (Персидский залив).

Однако данная инструментальная политика Турции содержит фундаментальное и крайне опасное противоречие. По мнению иранских экспертов, «Турция, с одной стороны, всеми силами борется с курдским движением в Турции, Ираке и Сирии и считает его угрозой для своего существования, но, с другой стороны, укрепляя и вооружая антииранские курдские группировки во всех трех странах, разжигает тот же огонь, который рано или поздно сожжет ее саму». Поддерживая антииранских курдов и способствуя переходу некоторых элементов PKK в ее иранское крыло – PJAK, Турция увеличивает военный и разведывательный опыт и возможности курдов. Этот потенциал способен легко пересекать границы и впоследствии может быть использован как самой PKK, так и другими курдскими группировками, выступающими против Турции. Ссылаясь на этническую динамику в регионе, иранские эксперты предупреждают, что «курдское движение не является монолитным явлением, однако сети его этнической и идеологической солидарности таковы, что дестабилизация одной части курдских регионов неизбежно распространяется на другие части, и Турция не сможет удержать этот пожар в пределах границ Ирана».

Иными словами, проводя подобную политику, Анкара «играет со спичками на пороховом складе». Хотя одной из главных причин противодействия Турции возможному распаду Ирана выступают именно «опасения по поводу образования независимого Курдистана на западе Ирана», нынешняя политика Анкары по поддержке антииранских курдов фактически сеет семена того самого дерева, ядовитых плодов которого Турция и боится, ведь это способно вдохновить и радикализировать турецких курдов. Данное противоречие выявляет деструктивную природу навязанного Турцией трансрегионализма – модели, которая ради ослабления соперника прибегает к дестабилизирующим инструментам, последствия которых она в итоге окажется не в силах контролировать.

В отличие от этого инструментального и противоречивого турецкого подхода, политика Ирана в отношении курдов – как внутри страны, так и в регионе – основана на модели внутреннего регионализма и принципах «стабилизации, уважении гражданских прав и противодействии иностранному вмешательству». Такой подход можно назвать «кризисным управлением посредством конвергенции и участия». Исторически Иран рассматривал курдов не как «угрозу безопасности», а как подлинную и неотъемлемую часть иранской нации. Реализуя политику сбалансированного развития, политического участия (широкое присутствие курдов в парламенте, правительстве, судебной, военной и силовой структурах) и признания культурных и языковых прав, Иран стремится к максимальной интеграции и сокращению этнических противоречий. Поэтому, в отличие от турецких проектов этнической манипуляции, иранская модель основана на историческом сосуществовании и многослойной национальной общности, в которой этническая и общегражданская идентичность не противопоставляются друг другу, а являются частью национальной идентичности.

На региональном уровне Иран также последовательно поддерживает национальный суверенитет Ирака и Сирии, выступая за обеспечение прав курдов в рамках конституций этих стран, а также против любого иностранного вмешательства и сепаратизма. Подобный курс можно охарактеризовать как «ответственный регионализм», нацеленный на «создание стабильного порядка, основанного на взаимном уважении и внутрирегиональном сотрудничестве», а не на «инструментальную эксплуатацию этнических разногласий ради ослабления соперников». В долгосрочной перспективе такой подход более «стабилизирующий и менее затратный», нежели авантюрные и нагнетающие напряженность стратегии Турции. Пока Анкара играет с курдским «огнем», Тегеран, опираясь на исторические связи и взаимное доверие, стремится нейтрализовать эту потенциальную угрозу и превратить ее в возможность для региональной конвергенции.

В конечном итоге курдская проблема выступает в роли своеобразной «лакмусовой бумажки», позволяющей оценить фундаментальные различия в подходах Ирана и Турции к региональному строительству. Трансрегиональная модель, продвигаемая Турцией, воспринимает курдов сугубо инструментально – «как средство давления» и «рычаг для подрыва позиций конкурента». В зависимости от текущих тактических задач их либо подавляют (как в случае с PKK), либо поощряют (антииранские группировки). Подобный беспринципный и прагматичный взгляд по своей природе является «дестабилизирующим»: он провоцирует бесконечные циклы насилия, раз за разом погружая регион в состояние хаоса. В противовес этому, иранский эндогенный подход базируется на признании этнического плюрализма и нацелен на интеграцию и соучастие. Стремясь к достижению «устойчивой стабилизации» через «утверждение справедливости и укрепление основ сосуществования», Тегеран рассматривает курдский фактор не как источник угрозы, а как неотъемлемый элемент архитектуры региональной безопасности. Противоречивость турецкой политики в данном вопросе наглядно иллюстрирует риски навязанного трансрегионализма – стратегии, жертвующей общерегиональной стабильностью ради ослабления Ирана.

3-9. Энергетические хабы и транзитные проекты: экономическое окружение Ирана в рамках стратегии геополитического удушения

Если военная политика Турции (Разделы 3-4 и 3-7) направленана окружение Ирана и ослабление его позиций, а ее идентитарно-религиозная политика (Разделы 3-2, 3-3 и 3-5) – на программный коллапс, то проекты Турции по превращению в энергетический центр и транзитные коридоры следует рассматривать как «геоэкономическое измерение» грандиозной стратегии «геополитического удушения Ирана». Это измерение, внешне облеченное в форму экономического сотрудничества и регионального развития, на самом деле осуществляет оркестровку «тотальной экономической войны» против Ирана. Ее конечная цель – не просто сократить транзитные и энергетические доходы Ирана, а «перерезать жизненно важные геоэкономические артерии» страны и превратить ее в «остров, не имеющий выхода к морю» – государство, исключенное из всех основных региональных торговых и энергетических коридоров, экономика которого неизбежно ослабевает, что ведет к его превращению в зависимое государство, лишенное потенциала региональной конкурентоспособности. Данная стратегия представляет собой «ползучую экономическую блокаду», реализация которой осуществляется в полной координации с Вашингтоном и с использованием финансовых, логистических и дипломатических рычагов Запада. Позиционируя себя как «энергетический и транспортный хаб» между Китаем, Центральной Азией, Кавказом, Ближним Востоком и Европой, Турция фактически разработала новую стратегию «коридорной архитектуры» региона, в центре которого находится Анкара, а не Иран. Тем самым завершается очередной этап стратегии окружения Ирана. Далее рассматриваются 4 основных инструмента реализации данной стратегии.

3-9-1. Так называемый «Зангезурский коридор» и «маршрут Трампа»: северный блок иранского окружения

Так называемый «Зангезурский коридор», также именуемый «Туранским коридором НАТО» и элементом проекта «Тюркское НАТО» (Раздел 3-1), представляет собой не просто геополитический и военный проект, а основу турецкой «антииранской геоэкономической архитектуры» к северу от Ирана. Цель данного коридора – создание прямого маршрута Баку–Нахиджеван–Турция с последующим его продлением на восток – к Каспийскому морю и Центральной Азии. Геоэкономическое значение этого коридора заключается в том, что он полностью обходит стороной «исторический путь Ирана» в торговле между Востоком и Западом, который проходил по древнему Шелковому пути (Ostovar & Nazar, 2024, pp. 295-304). В связи с этим т. н. «Зангезурский коридор» считается «дополнением к поддерживаемой США системе транспортных коридоров, направленных на сдерживание Ирана». В этом контексте «Путь Трампа» или «Срединный коридор» – маршрут, начинающийся в Китае и Центральной Азии, пересекающий Каспийское море и достигающий Европы через Кавказ и Турцию, – был разработан именно с этой целью. Данный маршрут, который будет выстраиваться при активной поддержке США, исключает Иран из одного из наиболее прибыльных транзитных направлений в мире. Подобная координация была истолкована следующим образом: «синергия усилий Турции и коллективного Запада позволяет блокировать геоэкономический потенциал Ирана на его северных границах». Напротив, коридоры, ориентированные на ИРИ, такие как железнодорожный маршрут Китай–Иран–Европа (способный обеспечить более быструю и экономически выгодную доставку товаров в Европу), сталкиваются с политическими и логистическими препятствиями вследствие данного транснационального соперничества и отсутствия сотрудничества со стороны Турции.

3-9-2. Иракско–турецкий коридор («Дорога развития») и возрождение железной дороги Турция–Саудовская Аравия: западный и южный шлюзы

Одновременно с блокированием северного направления Турция реализует дополнительные проекты по окружению Ирана с запада и юго-запада. Самым важным из них является «Иракско-турецкий коридор», известный как «Дорога развития», который благодаря масштабным инвестициям со стороны Турции и ряда арабских государств соединит порт Басра на юге Ирака с турецкими портами на Средиземном море посредством железнодорожной и автомобильной инфраструктур. Доктор Ахмад Каземи рассматривает этот проект как «часть более масштабного плана геоэкономической изоляции Ирана» и утверждает, что он направлен на прямую конкуренцию с иранским портом Чабахар и его транзитными маршрутами в Ирак и Сирию. После завершения строительства этого коридора товары из Индии, Китая и Персидского залива будут доставляться морем в Басру, а затем через территорию Турции – в Европу, минуя иранскую территорию. Таким образом, данный проект также рассматривается как «экономический обход Ирана с юга».

Наряду с этим проектом в повестке дня Анкары также присутствует план возрождения исторической турецко-саудовской железной дороги, которая во времена Османской империи была частью Хиджазской железной дороги. Эта магистраль, соединяющая Турцию с Саудовской Аравией через Сирию и Иорданию, в случае завершения строительства замкнет «южное кольцо» окружения Ирана и создаст транспортный коридор, конкурирующий с маршрутом Иран–Ирак–Сирия. Данную сеть коридоров можно охарактеризовать как «антииранский экономический пояс», который подвергает Иран геоэкономическому окружению с четырех направлений – северного, западного, юго-западного и южного. Придавая особое значение возрождению этого железнодорожного маршрута, Турция активизировала свои усилия, особенно в период конфликта США с Ираном в Ормузском проливе. Показательно также, что в турецких СМИ и заявлениях официальных лиц Турции, посвященных созданию т. н. «Зангезурского коридора», турецко-саудовская железная дорога прямо характеризуется как механизм обхода Ормузского пролива.

3-9-3. Экспорт катарского газа в Европу через Сирию: исключение Ирана из европейского энергетического баланса

Энергетика является одним из важнейших направлений геоэкономического соперничества между Ираном и Турцией. Турция, стремясь стать «европейским энергетическим хабом» и альтернативой России и Ирану, после свержения правительства Асада всерьез занялась проектом «Экспорт катарского газа в Европу через Сирию». Данный проект рассматривается как «наиболее опасная угроза энергетическому положению Ирана». Согласно плану, катарский газ (обладающий крупнейшими в мире запасами после России и Ирана) будет транспортироваться по трубопроводу через Саудовскую Аравию, Иорданию и Сирию в Турцию, а оттуда – на европейские рынки. Этот замысел рассматривается как «попытка Турции захватить геополитическое наследие Ирана в Сирии и превратить его в энергетический коридор в своих собственных интересах». В случае реализации этот трубопровод может полностью заменить иранский газ на европейском рынке, не только лишив ИРИ жизненно важного источника дохода, но и значительно снизив геополитическое влияние Тегерана. В этой связи проект рассматривается как один из ключевых факторов вмешательства Турции в сирийский конфликт и ее усилий по свержению Башара Асада, поскольку разрешение на прокладку трубопровода могла выдать только Сирия, находящаяся под турецким влиянием.

3-9-4. Отсутствие связи иранской железной дороги с турецкой сетью: скрытый механизм ослабления Ирана

Среди всех перечисленных крупных проектов, возможно, ни один не раскрывает антииранскую политику Анкары в сфере транзита столь наглядно, как «отсутствие интеграции железной дороги Ирана с национальной сетью Турции». Данная практика является «тихим, но высокоэффективным препятствием», направленным против Ирана.

Турция, соединившая свою железнодорожную сеть со всеми своими западными соседями (Болгарией и Грецией), южными соседями (Сирией и Ираком), а также с восточными соседями (Грузией и АзР) и продолжающая развивать железнодорожные связи с Нахиджеваном и Центральной Азией, по-прежнему воздерживается от соединения данной сети с национальной железной дорогой ИРИ. Это происходит несмотря на то, что Иран способен предложить гораздо более короткий, безопасный и экономически выгодный маршрут для транспортировки товаров из КНР и Центральной Азии в Европу.

Данная практика «приведена в полное соответствие с трансрегиональной политикой США по экономическому ослаблению Ирана», а ее цель заключается в том, чтобы не допустить закрепления Ирана в качестве «крупного и незаменимого транзитного маршрута» в системе международной торговли. В условиях, где коридоры являются важнейшими артериями власти, подключение к крупным сетям означает укрепление геополитического веса государства, его экономической безопасности и расширение переговорных возможностей. В то же время Турция с ее гегемонистскими взглядами не заинтересована в том, чтобы Иран пользовался подобными преимуществами. Следовательно, данная политика является «частью усилий Турции по монополизации контроля над региональными коридорами», которая при поддержке Запада маргинализирует Иран.

3-9-5. Эндогенный регионализм Ирана: коридор «Север–Юг» и экономическое сопротивление

Перед лицом масштабного геоэкономического окружения стратегия Ирана, основанная на модели эндогенного регионализма, фокусируется на «диверсификации транзитных маршрутов» и «углублении сотрудничества с Востоком». Ряд экспертов назвал этот курс стратегией «создания сети коридоров Оси сопротивления». Ключевым элементом данной концепции выступает «Международный транспортный коридор «Север-Юг» (МТК «Север-Юг»/ INSTC), который связывает Иран через Россию с Северной Европой, а через порты Чабахар и Бандар-Аббас – с международными водами и рынками Южной Азии и Африки.

Данный коридор, ключевыми участниками которого являются Иран, РФ и Индия, выступает прямой альтернативой и конкурентом поддерживаемых Западом маршрутов (таких как «Срединный коридор» и «Путь Трампа») и функционирует независимо от путей, находящихся под контролем Турции или Запада. Другими компонентами этой стратегии являются развитие порта Чабахар в качестве «золотых ворот» Ирана на Восток, а также инвестиции в железнодорожные направления «Восток–Запад», включая железную дорогу Хаф–Герат и маршруты выхода к Китаю через Восточный коридор.

Опираясь на свое «уникальное географическое положение» и «соседство с 15 государствами», Иран обладает потенциалом стать главным транзитным хабом региона при условии, что посредством активной дипломатии и инфраструктурных инвестиций он сможет нейтрализовать турецкие проекты окружения, реализуемые в интересах США. Это коридорное противостояние выходит далеко за рамки сугубо экономического соперничества и представляет собой битву двух геоэкономических порядков: навязываемого турецко-западного порядка, стремящегося к «монополии и окружению», против эндогенного порядка Ирана, ориентированного на «сбалансированное взаимодействие и связанность» со всеми соседними государствами и независимыми восточными державами. В этой битве экономическая устойчивость Ирана и его способность создавать альтернативные маршруты станут важнейшим экзаменом на его геополитическое выживание.

4. Заключение и рекомендации: по ту сторону соперничества – на пути к эндогенному и сбалансированному региональному порядку

Сравнительный анализ внешней политики Ирана и Турции на Южном Кавказе и в Западной Азии сквозь призму конструктивистского регионализма демонстрирует четкую картину двух противоположных и конфликтующих моделей регионального устройства. Эти две модели различаются не только используемым инструментарием или тактическими приоритетами, но и своими онтологическими основаниями, источниками легитимности и конечными горизонтами.

Иран рассматривает регион как «эндогенную цивилизационную и идентичностную сферу» – пространство, где глубокие культурные, языковые, религиозные и исторические связи создают естественные предпосылки для конвергенции и формирования блока близких по позициям государств. Этот регионализм, укорененный в «историческом я» и «коллективной памяти» народов данного геополитического ареала, опирается на «сдерживающий, балансирующий и ориентированный на стабильность» подход. Подобный курс направлен не на установление гегемонии, а на «коллективное управление угрозами», «сохранение национального суверенитета государств» и «развитие внутрирегионального сотрудничества» на основе взаимного уважения и общих интересов. В этой парадигме безопасность является «региональным общественным благом», которое должно обеспечиваться самими региональными акторами посредством укрепления доверия и сближения идентичностей, а не через союзы с интервенционистскими внерегиональными державами.

В противовес этому Турция сделала выбор в пользу модели «навязанного и гегемонистского трансрегионализма». В этой схеме регион определяется не как общее цивилизационное пространство, а как «поле для восстановления исторического престижа» и «консолидации турецко-суннитской гегемонии». Этот сконструированный регионализм, укорененный в неоосманистском и пантюркистском дискурсах и лишенный подлинной идентичностной общности с местными обществами, вынужден для своего поддержания опираться на «стратегические альянсы с внерегиональными силами» (США, СК и НАТО), «использование агрессивных жестких и мягких инструментов» и «реализацию дестабилизирующих проектов». Данная модель с ее «агрессивным, контрбалансирующим и дестабилизирующим» подходом нацелена на «исключение или сдерживание цивилизационных соперников» (прежде всего Ирана), «идентичностную и религиозную инженерию» в свою пользу, а также на «геополитическое и геоэкономическое окружение» Ирана посредством принудительных и монопольных коридоров.

Детальное сравнение двух стран в 9 ключевых сферах (кавказская политика, религиозная инженерия, конструирование туранской идентичности, роль в НАТО, вмешательство в азербайджанские регионы Ирана, политика в Сирии и Ливане, позиция относительно потенциальной войны, курдский вопрос, а также транзитные и энергетические проекты) наглядно подтверждает это парадигмальное столкновение. Во всех этих областях Турция при полном или частичном согласовании с Западом осуществляет проект «геополитического удушения Ирана» с целью снижения регионального конкурентного потенциала Тегерана и утверждения самой себя в качестве бесспорного регионального гегемона. Однако эта агрессивная стратегия сталкивается с «фундаментальным парадоксом»: Турция желает видеть Иран ослабленным и маргинализированным, но при этом панически боится его дезинтеграции и коллапса. В Анкаре понимают, что такой сценарий приведет к появлению «второго Израиля» на северо-западе Ирана, масштабному курдскому восстанию и прямой угрозе территориальной целостности самой Турции. Это противоречие обнажает «имманентное ограничение и хрупкость» модели навязанного трансрегионализма – модели, которая с помощью дестабилизирующих инструментов пытается выстроить стабильный порядок, но вместо этого сеет семена неконтролируемого хаоса, способного со временем поглотить ее саму. Кризисы, в которые Турция вовлечена в Сирии, Ираке, Ливии и Восточном Средиземноморье, служат явным тому подтверждением.

Перед лицом этого трансрегионального проекта Иран, опираясь на модель эндогенного регионализма и несмотря на колоссальное давление, сумел защитить свое существование и интересы посредством «гибридного сдерживания», «национальной консолидации» и «альтернативных восточных коалиций». Анализ этого соперничества показывает, что дилемма безопасности на Кавказе и в Западной Азии может быть разрешена не экзогенными гегемонистскими проектами, а признанием и укреплением «эндогенного, основанного на идентичности и партисипативного (соучастного) регионализма» – пути, на котором настаивает Иран. Сегодня, чтобы трансформировать эту успешную оборону в «устойчивую стратегическую инициативу», Ирану необходимо перейти к более активной, многовекторной и долгосрочной политике.

В связи с этим Ирану следует более эффективно использовать свое историческое преимущество в регионе Южного Кавказа – давние цивилизационные и идентичностные узы с государствами этого региона. Определение кавказской политики как многомерного соперничества исключительно ради обеспечения интересов Ирана, Турции, России, Израиля и США является стратегической ошибкой. Иран также обладает отчетливым превосходством благодаря своим глубоким историческим связям с народами Армении и Грузии, сыгравшими ключевую роль в региональной культуре и христианской цивилизации. В частности, династии с иранскими корнями правили в Армении, Грузии и Кавказской Албании задолго до появления тюркского элемента в регионе. Опыт исторического мирного сосуществования иранцев с этими династиями закладывает прочную основу для того, чтобы Иран играл эффективную роль на Кавказе, балансируя влияние Турции и Израиля.

Соответственно, дискуссии об «иранской культуре» должны выходить за рамки исключительно концепта «иранской шиитской культуры». Хотя последняя выступает жизненно важным компонентом, она является лишь частью более широкого культурного наследия, связанного с иранской государственностью, которая восходит к самым ранним периодам зафиксированной истории. Древняя история обеспечивает общую основу для многих иранских народов (таких как таджики, афганцы и курды), тогда как другие форматы могут искусственно акцентировать внимание на их разделении. Для сравнения: если «тюркская политика» Турции опирается на «языковую близость» для объединения различных групп поверх расовых и религиозных границ, то иранская платформа потенциально способна предложить еще более глубокие исторические и культурные связи.

На основании этого, опираясь на уроки данного исследования и учитывая мнения экспертов, предлагаются следующие стратегические рекомендации для укрепления влияния Ирана и противодействия деструктивному трансрегиональному подходу Турции в контексте его взаимодействия с Республикой Армения.

4-1. Армения: естественный и стратегический союзник Ирана для остановки агрессивной экспансии Турции

Армения, находясь в самом сердце Южного Кавказа, играет абсолютно уникальную и решающую роль «естественного и стратегического союзника Ирана» в противодействии экспансионистским проектам Турции, Азербайджана и НАТО. С конструктивистской точки зрения Иран и Армения – это не просто два соседа, а две древние цивилизации с общим историческим опытом сосуществования и общей угрозой со стороны пантюркизма и османо-турецких устремлений к гегемонии. Дезинтеграция Армении или ее чрезмерное ослабление стали бы не только гуманитарной, но и «геополитической катастрофой» для Ирана, поскольку это означало бы завершение формирования натовского «Туранского коридора», полное окружение Ирана с севера и отсечение одной из ключевых транспортных артерий Тегерана, связывающих его с Кавказом и Европой. Соответственно, стратегия Ирана в отношении Армении должна быть модернизирована от формата «негласной поддержки» до «всеобъемлющего и оперативного стратегического альянса» с учетом следующих пунктов:

• Гарантирование геополитической безопасности Армении. Иран должен на уровне «официальной доктрины» объявить независимость, национальный суверенитет и территориальную целостность Армении (включая сохранение Сюникской области) своей «красной линией». Любая попытка насильственного изменения международных границ или создания навязанных коридоров на армянской территории посредством вмешательства внерегиональных сил должна наталкиваться на «решительный и высокозатратный для агрессора ответ» со стороны Ирана. Эта гарантия безопасности является краеугольным камнем любого стратегического сотрудничества.
• Глубокое экономическое и транзитное сотрудничество. Иран и Армения должны оперативно и со всей серьезностью развивать альтернативные транспортные коридоры, комплементарные по отношению к путям, контролируемым Турцией. Скорейшее завершение формирования коридора «Персидский залив–Черное море» через Иран, Армению и Грузию не только спасет Армению от географической изоляции, но и превратит ее в «жизненно важный транзитный мост» между Ираном и Европой, снизив зависимость Тегерана от турецких маршрутов. Создание совместной свободной экономической зоны на границе в Мегри и крупномасштабные иранские инвестиции в энергетическую, дорожную и железнодорожную инфраструктуру Армении свяжут экономики двух стран и сделают Армению устойчивой к внешнему давлению со стороны Турции и Азербайджана.
• Военно-техническое сотрудничество. Учитывая нарастающие военные угрозы со стороны Азербайджана (поддерживаемого Турцией и Израилем) и оснащение его армии передовым оружием НАТО, Иран и Армения нуждаются в «совместном оборонном сотрудничестве» для создания эффективного потенциала сдерживания. Это сотрудничество может включать совместные приграничные учения, обмен разведывательными данными о перемещениях войск противника, а также консультативно-техническую помощь для укрепления обороноспособности Армении. Подписание «двустороннего оборонного пакта» или проектирование «регионального механизма безопасности» с участием Ирана, Армении и других близких по позициям стран (в частности, Индии) способно сместить дилемму безопасности Кавказа в пользу стабильности.
• Усиление культурно-цивилизационной конвергенции. Иран и Армения – две древние цивилизации с общими историческими оппонентами (пантюркизм). Укрепление культурной дипломатии, совместная регистрация и сохранение культурного наследия (особенно в районах, подверженных угрозе фальсификации со стороны турецко-туранского конструирования идентичности), а также взаимная поддержка на международных площадках для противодействия искажению подлинной истории региона позволят институционализировать этот стратегический альянс на глубинном, ценностном уровне.

Иран должен осознать, что для расширения своего сотрудничества и партнерства с Арменией и другими странами Южного Кавказа и Центральной Азии он не может замыкаться исключительно на религиозном наследии. Напротив, для вовлечения Армении в свою кавказскую стратегию Ирану необходимо использовать иные цивилизационные и идентичностные ресурсы – в области литературы, философии и других гуманитарных наук. Для более точного описания этой сложной структуры можно предложить концепт «исторически обусловленного ираноцентризма».

При этом религиозный аспект сохраняет свою значимость. Помимо фундаментального иранского влияния на армянскую духовную жизнь в древности (в частности, в эпоху Григория Просветителя), современное бережное отношение к христианскому наследию и традиционные свободы, предоставляемые религиозным меньшинствам в Иране, служат убедительным примером коренных различий между иранским и турецким подходами к региональной политике.

4-2. Реализация активной коридорной дипломатии и нейтрализация геоэкономического окружения

Иран должен ответить на турецко-западное геоэкономическое окружение «наступательной коридорной дипломатией».

• Реализация проекта железной дороги Иран–Ереван. Зависимость ИРИ от транзитной инфраструктуры Турции и Азербайджана для соединения по железной дороге с Арменией является серьезной стратегической ошибкой. Это позволяет Анкаре и Баку при необходимости блокировать доступ Ирана к Армении, оказывать давление на Тегеран и добиваться односторонних уступок. Таким образом, Ирану следует инициировать политику прямого соединения с Арменией посредством железной дороги. Ранее, в период президентства Роберта Кочаряна и Махмуда Ахмадинежада, в этом направлении были достигнуты соглашения при финансовой поддержке Китая, однако при последующих правительствах эти проекты не получили развития.
• Немедленная реализация транспортного коридора «Север-Юг» (INSTC). Этот коридор должен превратиться из проекта на бумаге в оперативную реальность. Устранение логистических, таможенных и финансово-банковских барьеров с Россией, АзР (по возможности) и Индией, а также масштабные инвестиции в железнодорожные линии Решт–Астара и Чабахар–Захедан должны стать абсолютным приоритетом Ирана.
• Развитие коридора «Восток-Запад» через иранскую территорию. Соединение железной дороги Ирана с Афганистаном (на участке Хаф–Герат) и далее с Китаем и Центральной Азией способно создать альтернативный маршрут поддерживаемому Западом «Срединному коридору», идущему через Южный Кавказ. Однако для завершения этого маршрута иранские железнодорожные линии необходимо соединить с сетью железных дорог Ирака и, по возможности, с сетью Турции.
• Превращение порта Чабахар в региональный хаб. Для успешной конкуренции с ирако-турецким проектом «Путь развития» Ирану необходимо осуществить комплексную модернизацию Чабахара. Это подразумевает его полную интеграцию в железнодорожную и автомобильную сеть страны, а также предоставление конкурентоспособных тарифов и особых преференций экономическим партнерам (Индии, Афганистану, странам Центральной Азии), что повысит коммерческую привлекательность порта.

4-3. Умное сопротивление манипуляциям с идентичностными, цивилизационными и религиозными компонентами

В ответ на турецкие проекты «братства», «ваххабизации» и так называемого «строительства туранской идентичности» (Разделы 3-2 и 3-3) необходимо предпринять следующие шаги:

• Создание «международного научно-культурного института» с участием ученых из Ирана, Армении, Таджикистана и других близких по духу стран иранского цивилизационного пространства для обеспечения аргументированного академического противодействия фальсификации истории и отпор попыткам присвоению великих деятелей этих стран со стороны Баку и Анкары.
• Укрепление медиадипломатии на турецком, азербайджанском и курдском языках для представления альтернативных нарративов, отражающих исторические реалии и опыт мирного сосуществования в Иране.
• Формирование «регионального механизма религиозного диалога» с участием независимых шиитских и суннитских богословов для нейтрализации раскольнических салафитско-ваххабитских проектов, поддерживаемых Турцией, а также для укрепления религиозной эмпатии в регионе Южного Кавказа.

4-4. Формирование внутрирегионального политического союза и оборонно-безопасностного фронта

Иран должен перехватить инициативу по созданию «эндогенного политико-безопасностного блока» на Кавказе и в Западной Азии следующими методами:

• Укрепление формата «3+3». Иран с большей долей инициативы может модернизировать эту платформу из консультативного форума в «региональную организацию по сотрудничеству и безопасности» с постоянным секретариатом, нацеленную на разрешение споров на Южном Кавказе без вмешательства внерегиональных держав.
• Создание «оборонно-экономического пакта» с независимыми странами региона. Инициирование формирования «блока сотрудничества и безопасности» с участием Ирана, Армении, Сирии, Ирака и других близких по позициям государств на принципах уважения суверенитета, территориальной целостности и противодействия иностранному вмешательству. Данный альянс мог бы выступить эффективным противовесом «Тюркскому НАТО».
• Углубление сотрудничества с Россией и Китаем. РФ и КНР как великие державы, неудовлетворенные однополярным порядком США и экспансионизмом НАТО, являются естественными партнерами Ирана в противодействии турецкому трансрегионализму. Стратегическая координация с Москвой и Пекином критически необходима для блокирования инициатив по созданию «Тюркского НАТО» и «антииранских коридоров».

5. Стратегическое управление курдским вопросом: преодоление турецкого парадокса

Иран может превратить турецкий парадокс инструментального использования курдов против Тегерана (Раздел 3-8) в геополитическую возможность с помощью «умной курдской дипломатии». Путем укрепления сотрудничества в сфере безопасности и разведки с правительствами Ирака и Сирии, а также углубления диалога с умеренными курдскими течениями, уважающими национальный суверенитет государств, Иран имеет возможность не использовать курдов в качестве «рычага давления на Турцию» (что противоречило бы внешнеполитическим принципам Ирана), но указать им на «общую угрозу пантюркизма и израильской экспансии», сформировав «единый фронт» акторов, пострадавших от турецко-израильских проектов. Цель состоит в том, чтобы нейтрализовать турецкий проект поддержки «антииранских курдских группировок» и превратить курдские регионы из арены угроз в оплот против сепаратизма и иностранного вмешательства.

Дилемма безопасности на Южном Кавказе и в Западной Азии является результатом столкновения двух конкурирующих представлений о региональном порядке. Навязанный и гегемонистский порядок Турции, продвигаемый посредством «фальсификации истории», «манипуляций с идентичностью», «экономического окружения» и «использования инструментов жесткой силы» в альянсе с внерегиональными державами, по своей сути хрупок, подвержен кризисам и в конечном счете саморазрушителен. Подтверждением этому является то, что Турция сегодня увязла в сирийском конфликте и собственных этнических противоречиях.

Напротив, эндогенный регионализм Ирана, основанный на «цивилизационной подлинности», «историческом сосуществовании», «уважении государственного суверенитета» и «сдерживании внешнего вмешательства», представляет собой не просто моральный выбор, но единственное «устойчивое и реалистичное решение» для обеспечения долгосрочного мира и стабильности в этом стратегически важном регионе. Укрепление оси Армения–Иран как основы противодействия пантюркизму, влиянию деструктивных внерегиональных сил и НАТО, а также проведение «активной, многосторонней и основанной на идентичности региональной дипломатии» способны сместить баланс сил в пользу эндогенного порядка. Такой подход откроет новые горизонты сотрудничества и конвергенции на Кавказе и в Западной Азии, опираясь на исторические связи, географическую взаимосвязанность и общую идентичность народов региона.

[1] Оригинальная версия статьи (на англ.) была опубликован на нашем сайте 15.06.2026.

[2] Доктор Эхсан Мовахедиан – известный иранский ученый в области международных отношений, преподаватель Университета имени Алламе Табатабаи (УТА) в Тегеране, где он специализируется на геополитике Южного Кавказа. Получив степень доктора философии в области международных отношений в Университете имени Алламе Табатабаи, он регулярно выступает экспертом в ведущих мировых СМИ, предоставляя углубленный анализ региональной динамики, особенно во взаимоотношениях Армении, Азербайджана и Ирана. Мовахедиан выступает за мир, суверенитет и сбалансированное сотрудничество в регионе. Он критикует использование Азербайджаном ультиматумов на мирных переговорах, предупреждая, что внешнее вмешательство рискует превратить Южный Кавказ в «геополитическую площадку». Также Мовахедиан выступает против таких проектов, как «Зангезурский коридор», рассматривая их как угрозу безопасности Ирана и региональному суверенитету.

Ссылки

1. Adler, Emanuel, & Barnett, Michael. (1998). Security Communities. Cambridge: Cambridge University Press.
2. Ahmadi, Hamid. (2009). Turkey, Pan-Turkism and Central Asia. Central Eurasia Studies Quarterly, Year 2, No. 5.
3. Dehghani Firoozabadi, Seyyed Jalal. (1998). Neoliberal Institutionalism Theory and International Cooperation. Foreign Policy Journal, Year 12, No. 3.
4. Jafari, Mohammad., & Darabi, Mohammad. (2022). The Role of the Resistance Axis in Enhancing the National Security of the Islamic Republic of Iran with an Emphasis on the Defensive Doctrine of Imam Khamenei. Islamic Social Research, Vol. 28, No. 125.
5. Jamshidi, Mohammad. (2007). Single Power-Centric International Systems: Unipolarity, Hegemony, Empire. Strategic Studies Quarterly, No. 4, Serial No. 38.
6. Kazemi, Ahmad. (2010). A Look at Iran-Turkey Cultural Relations.
   Personal website.
   https://ahmadkazemi.com/?p=3743
7. Kazemi, Ahmad. (2022). The Conspiracy to Create the “NATO Turani Corridor” with Geopolitical Consequences against Iran, Russia, and China.
   Strategic Council on Foreign Relations.
   https://scfr.ir/fa/?p=145964
8. Masoumi, Javad. (2022). Explaining the Key Drivers of the Islamic Republic of Iran in the Caucasus Region by Horizon 2031.
   Center for Political and International Studies of the Iranian Ministry of Foreign Affairs.
   https://ipis.ir/portal/newsview/707381
9. Naghibzadeh, Ahmad., & Khalil Tahmasebi, Nozar. (2022). A Reflection on Turkey’s Neo-Ottomanism Policy and Its Difficulties for Iran. Central Eurasia Studies, Vol. 15, No. 2.
10. Ostovar, Majid., & Nazar, Harmik. (2024). The Role of the Zangezur Corridor on Iran’s National Interests and Diplomatic Relations in the South Caucasus. Diplomatic Interactions Quarterly, Year 2, No. 6.
11. Rafie, Hossein., & Mazloumi, Esmaeil. (2012). Obstacles to Iran-Turkey Convergence in Central Asia and the Caucasus. Central Eurasia Studies, Year 5, No. 10.
12. Roushani, Reza., & Mossaedegh, Massoud. (2021). Requirements for Managing Political Borders between Iran and Turkey and Its Impact on the National Security of the Islamic Republic of Iran. Geographical Journal of Territory, No. 71.
13. Wendt, Alexander. (2022). Social Theory of International Politics. Translated by Homeira Moshirzadeh. Tehran: Center for Political and International Studies of the Ministry of Foreign Affairs.