Доктрина национальной безопасности РФ и ее геополитические амбиции в Кавказском регионе

The National security doctrine of the Russian Federation and its geopolitical ambitions in the Caucasus region

Dunamalyan N. A.

Annotation

The article analyzes the evolution of the national security and foreign policy doctrines of the Russian Federation in the context of the transformation of its geopolitical ambitions in the South Caucasus. It demonstrates that throughout the post-Soviet period the region was primarily conceptualized within the framework of the “near abroad” and was never institutionalized as an independent strategic direction. Based on a comparative analysis of the National Security Strategies of 2015 and 2021 and the 2023 Foreign Policy Concept of the Russian Federation, the article identifies a shift from an integration-oriented model to a fragmented and reactive policy of presence focused on risk management under conditions of multipolar confrontation.

ՌԴ ազգային անվտանգության դոկտրինը և նրա աշխարհաքաղաքական նկրտումները Կովկասյան տարածաշրջանում

Դունամալյան Ն. Ա.

Սեղմագիր

Հոդվածում վերլուծվում է Ռուսաստանի Դաշնության ազգային անվտանգության և արտաքին քաղաքականության դոկտրինների էվոլյուցիան՝ Հարավային Կովկասում նրա աշխարհաքաղաքական հավակնությունների փոխակերպման համատեքստում։ Ցույց է տրվում, որ հետխորհրդային ողջ ժամանակաշրջանում տարածաշրջանը հիմնականում դիտարկվել է «մերձավոր արտերկիր» հայեցակարգի շրջանակում և երբեք չի ինստիտուցիոնալիզացվել որպես ինքնուրույն ռազմավարական ուղղություն։ Ռուսաստանի Դաշնության 2015 և 2021 թթ. Ազգային անվտանգության ռազմավարությունների, ինչպես նաև 2023 թ. Արտաքին քաղաքականության հայեցակարգի համեմատական վերլուծության հիման վրա բացահայտվում է ինտեգրացիոն մոդելից դեպի ֆրագմենտացված և ռեակտիվ (հակազդող) քաղաքականության անցումը։

Дунамалян Н. А.^[1]

Доктрина национальной безопасности РФ и ее геополитические амбиции в Кавказском регионе

Введение

В российской внешнеполитической и военно-стратегической мысли Южный Кавказ на протяжении всего постсоветского периода занимал парадоксальное положение. С одной стороны, регион объективно обладал высокой значимостью с точки зрения безопасности южных рубежей Российской Федерации, транспортных коридоров, энергетической инфраструктуры и соприкосновения интересов ведущих региональных и глобальных акторов. С другой стороны, в доктринальных документах РФ он крайне редко рассматривался как приоритетное направление политики, обладающее собственной логикой, динамикой и структурными особенностями.

Основной рамкой интерпретации Южного Кавказа выступал концепт «ближнего зарубежья»^[2], сложившийся в 1990-е гг. и сохранивший свое значение вплоть до настоящего времени. В рамках данного подхода регион воспринимался не как совокупность суверенных государств с различными стратегиями развития, а как часть постсоветского пространства, в отношении которого Россия сохраняет особые исторические, политические и моральные права и обязанности. Эта логика изначально носила иерархический характер, предполагая не равноправное партнерство, а асимметричные отношения, в которых Москва выступает в роли гаранта стабильности или арбитра.

Встраивание Южного Кавказа в категорию «ближнего зарубежья» означало, что его проблематика рассматривалась преимущественно через призму общих угроз: дестабилизации, сепаратизма, внешнего вмешательства и распространения альтернативных моделей политического развития. При этом внутренняя специфика региона – этнополитические конфликты, конкуренция региональных держав, различия во внешнеполитических ориентациях Армении, Азербайджана и Грузии – на протяжении длительного времени оставалась на периферии стратегического анализа.

Существенное влияние на формирование такого подхода оказала установка на сохранение постсоветского пространства в качестве зоны преимущественных интересов России. Южный Кавказ рассматривался как часть единого геополитического «пояса», наряду с Центральной Азией и Восточной Европой, где ключевой задачей являлось предотвращение усиления позиций альтернативных центров силы – прежде всего НАТО, США и впоследствии Европейского союза. В этой логике региональная политика подменялась реактивным управлением кризисами.

Показательно, что в период активного военно-политического присутствия России в Грузии (до 2007 г.), в Азербайджане (до 2012 г.) и Армении, включая миротворческую операцию в Нагорном Карабахе, Южный Кавказ так и не был институционализирован как отдельное стратегическое направление. Он оставался «подразделом» более широкой постсоветской политики, зависимым от общего состояния отношений России с Западом и внутренней логики глобального противостояния.

Таким образом, исходная проблема российской доктринальной политики на Южном Кавказе заключается не в отсутствии интереса как такового, а в отсутствии специфического видения региона. Это предопределило дальнейшую эволюцию стратегических документов РФ, в которых регион последовательно терял четкость очертаний и трансформировался из зоны активного влияния в пространство ситуативного присутствия.

Эволюция доктрин национальной безопасности Российской Федерации: фактор Южного Кавказа

Термин «Закавказье» встречается только в двух редакциях Концепции национальной безопасности РФ – 1997 и 2000 годов^[3]. В более поздних стратегиях Южный Кавказ уже вписывается в более широкие контексты.

Принятие «Стратегии национальной безопасности Российской Федерации» в 2015 году стало важным этапом институционализации нового этапа внешнеполитического мышления Москвы, сформированного после украинского кризиса 2014 года^[4]. В этом документе Южный Кавказ не фигурирует как самостоятельный регион, однако его проблематика органично вписывается в более широкий контекст постсоветского пространства, рассматриваемого как зона повышенной уязвимости и потенциальной дестабилизации.

Ключевым понятием стратегии 2015 г. становится безопасность в ее расширенном понимании, включающем не только военные, но и политические, идеологические и социальные аспекты. В данной логике Южный Кавказ воспринимается прежде всего как потенциальный источник угроз, связанных с международным терроризмом, экстремизмом, этнополитическими конфликтами и внешним вмешательством. При этом причины нестабильности трактуются преимущественно как экзогенные, то есть обусловленные действиями внешних акторов (прежде всего – западных государств).

Подобный подход позволял российскому руководству избегать более глубокого анализа внутренних трансформаций стран региона. Социальные изменения, кризисы легитимности, смена поколений элит и трансформация идентичностей в Армении, Грузии и Азербайджане не рассматривались как автономные процессы, а интерпретировались через призму «цветных революций» и управляемого извне политического процесса. В результате Южный Кавказ лишался субъектности даже на уровне аналитического осмысления.

В Стратегии 2015 г. постсоветское пространство мыслится как единый геополитический массив, в рамках которого ключевой задачей России является сохранение статус-кво, хотя ситуация с Украиной, а ранее – с Грузией, продемонстрировала нарастающую угрозу дезинтеграции постсоветского пространства. Южный Кавказ в этом контексте не выступает в качестве зоны развития или интеграции, а рассматривается скорее как территория, подлежащая стабилизации и контролю. Такая установка формировала консервативную модель региональной политики, ориентированную не на адаптацию к изменениям, а на их сдерживание.

Стратегия национальной безопасности РФ 2021 г. демонстрирует дальнейшее развитие данных установок, но с заметным усилением идеологического и цивилизационного компонента^[5]. Документ фиксирует окончательный разрыв с «иллюзией» стратегического партнерства с Западом и формирует образ внешней среды как враждебной и конкурентной. В рамках данной парадигмы Южный Кавказ окончательно превращается в элемент глобального противостояния, а не в объект самостоятельной региональной политики. Кроме того, в Стратегии 2021 г. акцентируется внимание на наращивании внутреннего потенциала обеспечения безопасности.

Принципиально важным являлось смещение акцента с конкретных угроз на ценностные и идентификационные вызовы. В Стратегии 2021 г. подчеркивается опасность размывания традиционных ценностей, подрыва исторической памяти и национального суверенитета. Для стран Южного Кавказа это означало их включение в зону идеологического противоборства, где выбор внешнеполитического курса интерпретируется как показатель лояльности или нелояльности России. Однако, с другой стороны, после 2020 г. во внешней политике РФ доминировал прагматичный подход, что создало противоречие между декларируемыми и реальными действиями.

При этом стратегические документы по-прежнему не проводили четкого различия между государствами региона. Армения, являясь формальным союзником России и членом ОДКБ, в доктринальном дискурсе не получила отдельного статуса, отличного от статуса Грузии или Азербайджана. Все три страны рассматривались через единый фильтр угроз, что нивелировало специфику союзнических обязательств и снижало их практическую значимость. В то время как упоминание ЕАЭС и ОДКБ также не учитывало специфики государств-участников объединений, представляя их преимущественно как структурные единицы контроля над «ближним зарубежьем».

Эволюция доктрин 2015 и 2021 гг. закрепила фундаментальное противоречие российской политики на Южном Кавказе. С одной стороны, регион продолжал рассматриваться как стратегически значимый, с другой – отсутствие индивидуального подхода и ориентация на абстрактные угрозы приводили к размыванию реальной региональной стратегии. Именно в этот период сложились предпосылки кризиса доверия и управляемости, которые проявились в полной мере уже после 2020 года.

К этому стоит добавить, что стратегические документы 2015 и 2021 гг. формировали новую модель стратегического видения, что олицетворялось в преодолении несогласованности позиций внутри «тандема» власти, существовавшего в 2008–2012 гг., и в столкновении условно «либеральной» и «консервативной» картины построения внешней политики России. После 2012 г. российское руководство пыталось «наверстать упущенное» за прошлый период, вступив в прямое противостояние с США и ЕС на Украине и в Сирии. Такие же процессы произошли и в других странах постсоветского пространства: Армения вступила в Таможенный союз, а затем и в ЕАЭС; в Грузии произошла смена власти; Азербайджан занял более жесткую позицию, отказав РФ в эксплуатации Габалинской РЛС в 2012 г. и вступив в «большую игру» на стороне Турции в ходе Апрельской войны в Нагорном Карабахе в 2016 году.

Принятая в 2009 г. «Стратегия–2020» фиксировала прошлую структуру отношений между Россией и другими государствами, которая стала стремительно меняться после 2009 года^[6]. Данный документ во многом фиксировал инерционную модель отношений России с постсоветским пространством, сформировавшуюся в первой половине 2000-х годов. В ее основе лежали представления об относительной стабильности регионального порядка, возможности сочетания экономической модернизации с ограниченной политической либерализацией и сохранения влияния России на соседние государства без прямого геополитического противостояния.

В этом смысле документы 2015 и 2021 гг. представляли собой попытку «догоняющего» пересмотра стратегического видения, призванного компенсировать разрыв между прежними инерционными установками и новой конфигурацией сил, включая и ситуацию на Южном Кавказе. Возможно, после окончания СВО на Украине российская сторона вновь будет вынуждена зафиксировать противоречия между стратегическими документами, принятыми до и после 2022 г., что отчасти уже было сделано в 2023 и 2025 гг. в ходе публикации новой Концепции внешней политики РФ и Стратегии государственной национальной политики до 2035 года.

Стратегические дополнения после 2022 года: Южный Кавказ в логике многополярной конфронтации

Принятие «Концепции внешней политики Российской Федерации» в 2023 г. стало не просто очередным этапом обновления доктринального курса^[7], но фиксацией глубинной трансформации внешнеполитического самосознания российского государства. В отличие от стратегий предыдущих лет, данный документ носил откровенно программный характер и отражал переход от модели преимущественно реактивного взаимодействия с внешней средой к модели «цивилизационного» и геополитического противостояния («Россия как государство-цивилизация»). В рамках нового концепта Южный Кавказ окончательно утрачивает статус региона, подлежащего долгосрочной стабилизации и институциональному «опекунству», и во все большей степени рассматривается российскими элитами как элемент периферийного пространства глобальной конкуренции.

Концепция 2023 г. исходила из тезиса о необратимом распаде прежнего миропорядка и утверждении многополярной системы международных отношений. Вместе с тем она не предлагала какого-либо видения, отличающегося от «постсоветской» практики отношений России с государствами Южного Кавказа. РФ начала позиционировать себя как один из самостоятельных центров силы, отвергая универсалистские нормы и правила, продвигаемые Западом. Постсоветское пространство, включая Южный Кавказ, в данной логике интерпретировалось уже не как зона интеграционного притяжения, а как арена столкновения различных моделей развития, идентичностей и внешнеполитических ориентаций. Это принципиально изменило саму природу российского присутствия в регионе от интеграционного к конкурентно-сдерживающему.

Показательно, что в Концепции внешней политики 2023 г. отсутствует детализированное описание региональных приоритетов. Южный Кавказ преимущественно упоминается косвенно: через формулы о государствах «ближнего зарубежья», необходимости защиты соотечественников, противодействии расширению военных блоков и недопустимости внешнего вмешательства. Подобный язык указывает на отказ от прежней логики «ответственного лидерства» и переход к более прагматичной, ограниченной и ситуативной модели присутствия^[8]. Регион рассматривается не как объект стратегического проектирования, а как пространство управляемых рисков.

Следствием нового взгляда на внешнюю политику стало то обстоятельство, что союзничество приобрело выраженно инструментальный характер и во многом перестало играть значимую роль. Формальные обязательства и долгосрочные договорные конструкции уступают место оценке текущей политической лояльности и соответствия интересам России в конкретный момент времени^[9]. Для государств Южного Кавказа это означает фактическую девальвацию прежних союзнических и партнерских моделей, выстроенных в 1990-х и 2000-х годах. Региональные акторы перестают восприниматься как стратегические партнеры «по умолчанию» и превращаются в переменные конфигурации интересов, взаимодействие с которыми может быть оперативно пересмотрено в условиях глобальной дестабилизации.

Существенным дополнением к логике действий российских элит после СВО выступает «Стратегия государственной национальной политики Российской Федерации на период до 2036 года», принятая в конце ноября 2025 года^[10]. Хотя данный документ ориентирован прежде всего на внутренние процессы, он напрямую влияет на внешнеполитическое восприятие постсоветского пространства. В стратегии акцентируется приоритет внутренней консолидации, сохранения культурно-цивилизационного единства и защиты «русского мира» как ценностного и гуманитарного пространства. Это приводит к смещению фокуса с внешнего институционального влияния на внутреннюю устойчивость и идентификационную безопасность – тенденцию, заложенную уже в Стратегии национальной безопасности 2021 года.

В этом контексте Южный Кавказ (в том числе Абхазия и Южная Осетия, которые отдельно упоминаются в двух последних Стратегиях безопасности) перестает рассматриваться как пространство активного прямого влияния на политические процессы. Вместо этого усиливается селективный подход, при котором взаимодействие строится вокруг вопросов экономического сотрудничества, гуманитарного присутствия, исторической памяти, языка, диаспор и соотечественников. Тем самым внешняя политика все теснее переплетается с национальной повесткой и политикой идентичности внутри России.

Особое значение имеет и отказ от идеи эксклюзивной ответственности РФ за безопасность постсоветского пространства. Если ранее Москва декларировала роль ключевого гаранта региональной стабильности, то в доктринальных установках после 2022 г. эта функция заметно размывается. Россия де-факто признает наличие других центров силы на Южном Кавказе – прежде всего Турции и Ирана – и демонстрирует готовность к разделению ответственности и влияния^[11]. Регион все чаще интерпретируется как зона «распределенного баланса», где прямое и затратное вмешательство рассматривается как нежелательное.

При этом риторика Концепции 2023 г. сохраняет элементы геополитической амбиции. Подчеркивается недопустимость внешнего вмешательства, критикуется активность западных институтов, декларируется защита суверенитета государств региона. Однако за этой риторикой не следует четко артикулированная стратегия действий. Напротив, наблюдается сознательный уход от конкретики, который позволяет Москве сохранять тактическую гибкость, но одновременно снижает предсказуемость ее политики для региональных партнеров.

Таким образом, стратегические документы после 2022 г. закрепляют трансформацию роли России на Южном Кавказе. Геополитические амбиции сохраняются на уровне дискурса, однако их практическая реализация становится все более ограниченной и избирательной. В результате формируется структурный вакуум, в котором усиливается влияние других региональных акторов и возрастает автономия государств Южного Кавказа, что неизбежно ведет к пересмотру устоявшихся моделей взаимодействия и снижению способности России выступать в роли единственного системообразующего игрока в регионе.

Союзничество и прагматизм в условиях пересмотра доктрин: Армения и Азербайджан в политике РФ

Отношения Российской Федерации с Арменией и Азербайджаном на протяжении постсоветского периода формировались в рамках различных, но взаимосвязанных логик. Армения рассматривалась как формальный союзник и опора российского присутствия на Южном Кавказе, а Азербайджан как прагматичный партнер, взаимодействие с которым строилось на балансе интересов и ограниченных обязательств. Однако эволюция доктринальных установок России, особенно после 2020-2023 гг., привела к постепенному размыванию этих различий и пересмотру самой природы регионального взаимодействия^[12].

«Договор о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи между Российской Федерацией и Республикой Армения» 1997 г., а также соглашение о размещении российской военной базы институционализировали модель асимметричного союзничества. Россия брала на себя роль гаранта безопасности Армении, в то время как Ереван обеспечивал военно-политическое присутствие Москвы в стратегически чувствительном регионе^[13]. В доктринальном плане эта модель соответствовала логике «ближнего зарубежья», в рамках которой союзники рассматривались как элементы единой системы безопасности под российским руководством.

Однако уже к концу 2010-х гг. данная конструкция начала демонстрировать признаки эрозии. Изменение регионального баланса сил, усиление роли Турции, трансформация внутренней политики Армении и нарастание глобального противостояния России с Западом привели к снижению внимания Москвы к специфике союзнических обязательств. Доктринальные документы 2021–2023 гг. фактически переводят отношения с Арменией из категории стратегического партнерства в режим условного взаимодействия, зависящего от политической конъюнктуры.

Концепция внешней политики РФ 2023 г. ознаменовала отказ от прежнего понимания союзничества в рамках долгосрочных обязательств^[14], делая акцент на многополярности, где перспективы развития БРИКС и ШОС считаются более значимыми, чем укрепление региональных структур ЕАЭС или ОДКБ. В отношении Армении это проявляется в смещении акцента с гарантий безопасности на требования политической лояльности. Любые попытки Еревана диверсифицировать внешнюю политику или переосмыслить формат отношений с Россией в доктринальной логике интерпретируются как угроза, а не как естественный процесс адаптации малого государства к изменяющейся среде.

В результате Армения оказывается в парадоксальной ситуации. Формально оставаясь союзником России, она фактически утрачивает статус приоритетного партнера. Российская политика все чаще демонстрирует пассивность в вопросах, которые ранее рассматривались как ключевые элементы союзнических обязательств. В конечном счете такие документы, как «Декларация о союзническом взаимодействии между РФ и РА, ориентированном в XXI век» 2000 г.^[15], становятся анахронизмом. Этот разрыв между договорной базой и политической практикой подрывает доверие и стимулирует поиск альтернативных форм обеспечения безопасности.

Иная логика прослеживается в отношениях России с Азербайджаном. Подписание Декларации о союзническом взаимодействии в 2022 году^[16] не означало перехода к классическому союзничеству, хотя стороны воспринимали данный документ по-разному, как это выяснится в будущем. За два дня до начала СВО на Украине декларация зафиксировала прагматичную модель сотрудничества, основанную на совпадении интересов в конкретных сферах и отказе от взаимных обязательств в сфере коллективной безопасности. Вместе с тем, в геополитическом смысле Азербайджан уже с 2020 г. рассматривался как автономный актор, способный самостоятельно обеспечивать свои национальные интересы^[17].

Россия демонстрирует готовность принимать усиление Азербайджана как региональной силы даже в том случае, если это ведет к изменению статус-кво. В доктринальной логике приоритет отдается не сохранению баланса, а минимизации собственных издержек. Это приводит к тому, что Баку все чаще рассматривает российскую позицию как фактор, допускающий односторонние действия даже в условиях кризиса отношений.

Таким образом, различия между армянским «союзничеством» и азербайджанским «прагматизмом» в значительной степени утрачивают свое значение. В обоих случаях Россия отходит от институционализированных обязательств и переходит к ситуативному управлению отношениями, что также зависит от поведения армянских и азербайджанских элит.

Текущие проблемы безопасности Российской Федерации на Южном Кавказе: три региональных кейса

К середине 2020-х гг. политика Российской Федерации на Южном Кавказе столкнулась с системным кризисом, который проявляется не столько в утрате формальных позиций, сколько в размывании самих оснований ее регионального присутствия. В отличие от предыдущих этапов, когда основные вызовы воспринимались как внешние и управляемые, нынешняя ситуация характеризуется сочетанием внутренней трансформации государств региона и ограниченных возможностей Москвы реагировать на эти изменения. Кроме того, «уравнивание» значения Азербайджана и Армении для России в 2010-х гг. привело к искажению изначальной конфигурации баланса сил в регионе, начиная с процесса демаркации российско-азербайджанской границы^[18] и сближения элит двух стран.

Армянский кейс представляет собой наиболее болезненный для российской стратегической мысли пример утраты влияния в зоне формального союзничества. С точки зрения Москвы, ключевая проблема заключается в постепенном отходе Армении от прежней модели внешнеполитической зависимости и в попытках диверсифицировать источники безопасности и международной поддержки. Эти процессы интерпретируются как результат «западного воздействия» и как следствие ошибок армянского руководства, подрывающего фундамент союзнических отношений.

Однако в действительности армянский поворот отражает более глубокий кризис доверия, существовавший и до 2018–2020 годов. После 2020 г. и последующих событий роль России как гаранта безопасности была существенно девальвирована в общественном и политическом восприятии Армении. Пассивность Москвы в критические моменты, неопределенность ее обязательств (в рамках сдерживания сентябрьской агрессии Азербайджана в 2022 г. и односторонний мандат российских миротворцев в Нагорном Карабахе) и ориентация на поддержание минимального статус-кво создали ситуацию, в которой формальное союзничество перестало восприниматься как надежный ресурс. Как следствие, Россия сталкивается не просто с политическим охлаждением, а с трансформацией всей архитектуры отношений, которая ранее служила опорой ее присутствия в регионе.

Грузинский кейс, напротив, демонстрирует иной тип проблемы. После войны 2008 г. Грузия в российском доктринальном дискурсе закрепилась как враждебное государство, ориентированное на интеграцию с Западом. Однако реальная политика Тбилиси в 2020-е гг. все чаще приобретает прагматичный характер. Экономическое сотрудничество, транзит, гуманитарные контакты и ограниченный диалог формируют новую модель взаимодействия, которая не вписывается в бинарную схему «друг–враг».

Для Москвы это создает парадоксальную ситуацию. С одной стороны, Грузия остается символом «утраченного влияния» и примером западного проникновения на постсоветское пространство, с другой – ее де-факто политика не несет прямой угрозы российской безопасности и в ряде сфер даже способствует региональной стабильности. Таким образом, проблема заключается не столько в самой Грузии, сколько в несоответствии между жесткой доктриной РФ и меняющейся реальностью, что ограничивает возможности Москвы.

Наиболее сложным и динамичным является азербайджанский кейс. В официальной российской логике Азербайджан по-прежнему рассматривается как рациональный партнер, ориентированный на баланс интересов и отказ от конфронтации с Москвой. Однако после 2023 г. Баку все активнее демонстрирует стремление к одностороннему изменению регионального статус-кво, используя военную силу, дипломатическое давление и поддержку со стороны Турции для навязывания собственных условий.

Для России это означает утрату монополии на управление кризисами и балансом сил на Южном Кавказе. Хотя Москва формально сохраняет каналы влияния, ее способность сдерживать или направлять действия Азербайджана существенно снизилась. В доктринальном дискурсе это пока не получило адекватного отражения: Азербайджан по-прежнему фигурирует как партнер, несмотря на растущую асимметрию интересов и периодические вспышки конфликтности в двусторонних отношениях (например, политические спекуляции азербайджанского руководства вокруг авиакатастрофы в Актау и блокирование деятельности российских СМИ и «Русского дома»).

В совокупности три кейса показывают, что текущие проблемы безопасности Российской Федерации на Южном Кавказе носят не эпизодический, а структурный характер. Они проистекают из расхождения между изменяющейся региональной реальностью и инерционной доктринальной моделью, в рамках которой Россия продолжает мыслить регион как управляемое геополитическое пространство.

Фрагментация влияния и кризис стратегического управления

Современная политика Российской Федерации на Южном Кавказе характеризуется сочетанием формального присутствия и фактической утраты стратегической инициативы. Несмотря на сохранение отдельных инструментов влияния (военного, дипломатического и экономического характера), Москва все чаще действует реактивно, подстраиваясь под уже сложившиеся обстоятельства. Это свидетельствует не столько о временных трудностях, сколько о системном кризисе стратегического управления регионом.

Фрагментация российского влияния проявляется прежде всего в утрате интегрирующей роли Москвы. Южный Кавказ больше не функционирует как единое политическое пространство, в котором Россия выступает главным координатором. Наоборот, регион распадается на несколько относительно автономных контуров взаимодействия: «американский» – TRIPP и двусторонние контакты с Арменией и Азербайджаном; «турецкий» – усиление роли Турции в регионе и перспективы «Среднего коридора»; «европейский» – сближение с Арменией на фоне кризиса отношений с Грузией и энергетический диалог с Азербайджаном; «китайский» – двусторонние отношения с каждым из государств Южного Кавказа; «иранский» – наиболее вероятный триггер нового регионального кризиса. Российское присутствие оказывается встроенным в каждый из этих контуров лишь частично и все чаще носит вспомогательный характер.

Особое значение имеет изменение статуса военного присутствия России. Наличие российской военной базы в Армении и участие в миротворческой миссии в Нагорном Карабахе изначально рассматривались как ключевые инструменты контроля над региональной динамикой. Однако в условиях политической эрозии союзнических отношений и оккупации Республики Арцах эти инструменты утрачивают стратегическую эффективность. Военное присутствие сохраняется, но оно перестает быть гарантом влияния и все чаще воспринимается как инерционный элемент прежней эпохи.

Кризис стратегического управления проявляется и в том, что Россия больше не предлагает региону позитивного проекта будущего. В 1990-е и 2000-е гг. таким проектом выступали идеи евразийской интеграции, коллективной безопасности и особого цивилизационного пространства. В 2020-е гг. эти нарративы утратили убедительность для значительной части элит и обществ Южного Кавказа. Напротив, российское руководство взяло на вооружение концепцию «государства–цивилизации», смещающего фокус на самодостаточность российского государства и переход к определенной изоляционистской внешней политике, а также на ограничение взаимодействия в рамках ЕАЭС на фоне продолжающихся военных действий на Украине.

В совокупности фрагментация влияния и кризис стратегического управления означают, что Россия постепенно утрачивает способность быть архитектором регионального порядка на Южном Кавказе. РФ остается важным актором, но перестает быть центральным. Тем не менее геополитическая конфигурация региона часто меняется, и российская «скифская тактика» может быть рассчитана именно на истощение более активных глобальных и региональных игроков. При этом такой подход снова ведет к пересмотру доктринального видения России и попыткам наверстать упущенные возможности в контексте полностью обновленной структуры региональных отношений.

Перспективы трансформации российской политики на Южном Кавказе: сценарии и структурные ограничения

В условиях трансформации регионального порядка Южный Кавказ представляет собой пространство высокой неопределенности для российской внешней политики. Перспективы изменения роли России в регионе зависят от сочетания внутренних ресурсов государства, глобального контекста и поведения региональных акторов. Анализ текущей ситуации позволяет выделить несколько сценариев развития, каждый из которых сопровождается ограничениями, вытекающими как из доктринальной базы, так и из объективной геополитической динамики:

1. Сохранение статус-кво с ограниченной реактивностью. В этом случае Россия продолжает удерживать формальные инструменты влияния, минимизируя активное вмешательство и концентрируясь на ситуативных корректировках. Такой подход возможен в краткосрочной перспективе, однако он укрепляет тенденцию к снижению российской субъектности и способствует росту самостоятельности Армении, Грузии и Азербайджана. Доктринально это означает дальнейшую трансформацию союзнических отношений в условное партнерство без долгосрочной привязки к обязательствам.
2. Возврат к более активной региональной стратегии, основанной на усилении военного и дипломатического присутствия. На практике реализация этого сценария сталкивается с серьезными ограничениями: ресурсной нагрузкой, внешнеполитическим противостоянием с Турцией и западными акторами, а также изменившейся внутренней динамикой стран Южного Кавказа. Доктринально такой курс требует пересмотра концепции «ближнего зарубежья» и адаптации союзнической модели к новым реалиям.
3. Частичная адаптация к многополярной реальности. Россия может перейти к модели гибкого взаимодействия, где приоритетами становятся экономическая кооперация, сдерживание конфликтов и ситуативное партнерство. Такой подход предполагает отказ от стремления к эксклюзивному влиянию и признание присутствия других региональных акторов. В доктринальной логике данный сценарий согласуется с концепцией многополярности, закрепленной в Концепции внешней политики 2023 г., но требует значительной институциональной перестройки для обеспечения эффективности.

Структурные ограничения при реализации любой из стратегий очевидны. Во-первых, ограниченность ресурсов России и вовлеченность в глобальные конфликты снижают возможности для активного присутствия. Во-вторых, изменение баланса сил в регионе, усиление роли Турции и других внешних игроков делают традиционные инструменты давления менее эффективными. В-третьих, трансформация внутри стран Южного Кавказа – рост политической самостоятельности, экономическая диверсификация, мобилизация национальных идентичностей – снижает предсказуемость российских инициатив.

Несмотря на эти ограничения, российская сторона сохраняет амбиции по влиянию на Южный Кавказ. Она делает ставку на гибкость, ситуативность и поддержание минимального контроля, что отражает попытку сочетать декларативные цели с реальными ресурсными возможностями. В этой логике Южный Кавказ перестает быть приоритетной зоной активной политики и превращается в пространство, где Россия действует как один из нескольких равнозначных участников. С точки зрения доктринальной преемственности это демонстрирует переход от модели «гаранта региональной стабильности» к модели «условного партнера и балансирующего актора». Однако такая динамика зависит от возникновения очагов кризиса на территории самой России в случае усиления того или иного актора. Риск «потери» Южного Кавказа может привести к нескольким долгосрочным последствиям: перемещению линии обеспечения безопасности на территорию Северного Кавказа, а также росту исламизма и национализма в регионе; усилению влияния Турции в тюркских и мусульманских регионах РФ; ослаблению контроля над миграцией и безопасностью границ; экономической маргинализации юга страны; потере контроля над транспортными и энергетическими коридорами.

Многие из этих угроз уже существуют в зародыше и становятся более актуальными на фоне введения новых ограничений против РФ (например, в сфере продажи энергоресурсов). Несмотря на то, что в условиях глобальной нестабильности стратегии могут оказаться неэффективными, России необходимо выработать доктрину, направленную на нейтрализацию постоянных уязвимостей, а не готовиться к вызовам, характерным для прежней модели международных отношений.

Источники и литература

1. Бордачев Т. СНГ перестало быть постсоветским. Взгляд. https://vz.ru/opinions/2020/12/25/ 1076920.html
2. Декларация о союзническом взаимодействии между Российской Федерацией и Азербайджанской Республикой (22.02.2022). http://www.kremlin.ru/supplement/5777
3. Декларация о союзническом взаимодействии между РФ и РА, ориентированном в XXI век (05.10.2000) https://mid.ru/ru/detail-material-page/1682171/
4. Дунамалян Н. A. Российско-армянские отношения на современном этапе (1991–2023). АРВАК – Армянский аналитический центр. https://arvak.am/ru/россйиско-армянские-отношения-на-сов/
5. Дунамалян Н. А. «Окончательный» распад постсоветского пространства: построение новой структуры региональных отношений. АРВАК – Армянский аналитический центр. https://arvak.am/ru/распад-постсоветского-пространства/
6. Калашникова О. Река Самур и граница с Азербайджаном. Готова ли РФ к «раскачке» Дагестана? ИА Красная Весна. https://rossaprimavera.ru/article/26f22906
7. Концепция внешней политики Российской Федерации (утверждена Президентом Российской Федерации В. В. Путиным 31 марта 2023 г.). МИД РФ. https://www.mid.ru/ru/detail-material-page/1860586/
8. Лебедева О., Бобров А. Концепция внешней политики России 2023: стратегия многополярного мира. РСМД. https://russiancouncil.ru/analytics-and-comments/ analytics/kontseptsiya-vneshney-politiki-rossii-2023-strategiya-mnogopolyarnogo-mira/
9. Мелконян С. Новая концепция внешней политики России: что важно знать для Армении? Медиамакс. https://mediamax.am/ru/column/121415/
10. О Концепции национальной безопасности Российской Федерации: Указ Президента Российской Федерации от 17.12.1997 г. № 1300. http://www.kremlin.ru/acts/bank/11782
11. О Концепции национальной безопасности Российской Федерации: Указ Президента Российской Федерации от 10 января 2000 года № 24. –Москва, 2000. https://www.prlib.ru/item/352298
12. Окунев И. Ю. Геополитические коды России – внешнеполитическая стратегия и национальные приоритеты. РСМД. https://russiancouncil.ru/analytics-and-comments/analytics/geopoliticheskie-kody-rossii-vneshnepoliticheskaya-strategiya-i-natsionalnye-prioritety/
13. Рожкова Л. В., Ивченков С. Г., Полутин С. В. Ближнее зарубежье во внешней политике Российской Федерации и оценках россиян. Известия Саратовского университета. Новая серия. Серия: Социология. Политология. 2025. Т. 25, вып. 2. С. 120–125. https://doi.org/10.18500/1818-9601-2025-25-2-120-125
14. Стратегия национальной безопасности Российской Федерации до 2020 года. http://www.kremlin.ru/supplement/424
15. Указ Президента Российской Федерации от 02.07.2021 г. № 400 о Стратегии национальной безопасности Российской Федерации. http://www.kremlin.ru/acts/bank/47046
16. Указ Президента Российской Федерации от 25.11.2025 № 858 «О Стратегии государственной национальной политики Российской Федерации на период до 2036 года», http://publication.pravo.gov.ru/document/0001202511250024?index=3
17. Указ Президента Российской Федерации от 31.12.2015 г. № 683. О Стратегии национальной безопасности Российской Федерации. http://www.kremlin.ru/acts/bank/40391
18. Фомин И., Силаев Н., Макарычева А., Столярова С., Шавлай Э. Союзники России: формальные обязательства и фактическое сотрудничество. Международные процессы. 2019;17(2):101-130. https://doi.org/10.17994/IT.2019.17.2.57.6

^[1] Кандидат политических наук, доцент, автор более 30 научных работ и статей.

^[2] Рожкова Л. В., Ивченков С. Г., Полутин С. В. Ближнее зарубежье во внешней политике Российской Федерации и оценках россиян. Известия Саратовского университета. Новая серия. Серия: Социология. Политология. 2025. Т. 25, вып. 2. С. 120–125. https://doi.org/10.18500/1818-9601-2025-25-2-120-125 (дата обращения: 12.01.2026).

^[3] О Концепции национальной безопасности Российской Федерации: Указ Президента Российской Федерации от 17.12.1997 г. № 1300. http://www.kremlin.ru/acts/bank/11782 (дата обращения: 12.01.2026); О Концепции национальной безопасности Российской Федерации: Указ Президента Российской Федерации от 10 января 2000 года № 24. –Москва, 2000. https://www.prlib.ru/item/352298 (дата обращения: 12.01.2026).

^[4] Указ Президента Российской Федерации от 31.12.2015 г. № 683. О Стратегии национальной безопасности Российской Федерации. http://www.kremlin.ru/acts/bank/40391 (дата обращения: 12.01.2026).

^[5] Указ Президента Российской Федерации от 02.07.2021 г. № 400 о Стратегии национальной безопасности Российской Федерации. http://www.kremlin.ru/acts/bank/47046 (дата обращения: 12.01.2026).

^[6] Стратегия национальной безопасности Российской Федерации до 2020 года. http://www.kremlin.ru/ supplement/424 (дата обращения: 12.01.2026).

^[7] Концепция внешней политики Российской Федерации (утверждена Президентом Российской Федерации В. В. Путиным 31 марта 2023 г.). МИД РФ. https://www.mid.ru/ru/detail-material-page/1860586/ (дата обращения: 12.01.2026).

^[8] Дунамалян Н. А. «Окончательный» распад постсоветского пространства: построение новой структуры региональных отношений. АРВАК – Армянский аналитический центр. https://arvak.am/ru/распад-постсоветского-пространства/ (дата обращения: 12.01.2026).

^[9] Окунев И. Ю. Геополитические коды России – внешнеполитическая стратегия и национальные приоритеты. РСМД. https://russiancouncil.ru/analytics-and-comments/analytics/geopoliticheskie-kody-rossii-vneshnepoliticheskaya-strategiya-i-natsionalnye-prioritety/ (дата обращения: 12.01.2026).

^[10] Указ Президента Российской Федерации от 25.11.2025 № 858 «О Стратегии государственной национальной политики Российской Федерации на период до 2036 года». http://publication.pravo.gov.ru/ document/0001202511250024?index=3 (дата обращения: 12.01.2026).

^[11] Мелконян С. Новая концепция внешней политики России: что важно знать для Армении? Медиамакс. https://mediamax.am/ru/column/121415/ (дата обращения: 12.01.2026).

^[12] Фомин И., Силаев Н., Макарычева А., Столярова С., Шавлай Э. Cоюзники России: формальные обязательства и фактическое сотрудничество. Международные процессы. 2019;17(2):101-130. https://doi.org/10.17994/IT.2019.17.2.57.6 (дата обращения: 12.01.2026).

^[13] Дунамалян Н. A. Российско-армянские отношения на современном этапе (1991–2023). АРВАК – Армянский аналитический центр. https://arvak.am/ru/россйиско-армянские-отношения-на-сов/ (дата обращения: 12.01.2026).

^[14] Лебедева О., Бобров А. Концепция внешней политики России 2023: стратегия многополярного мира. РСМД. https://russiancouncil.ru/analytics-and-comments/analytics/kontseptsiya-vneshney-politiki-rossii-2023 -strategiya-mnogopolyarnogo-mira/ (дата обращения: 12.01.2026).

^[15] Декларация о союзническом взаимодействии между РФ и РА, ориентированном в XXI век (05.10.2000). https://mid.ru/ru/detail-material-page/1682171/ (дата обращения: 12.01.2026).

^[16] Декларация о союзническом взаимодействии между Российской Федерацией и Азербайджанской Республикой (22.02.2022). http://www.kremlin.ru/supplement/5777 (дата обращения: 12.01.2026).

^[17] Бордачев Т. СНГ перестало быть постсоветским. Взгляд. https://vz.ru/opinions/2020/12/25/ 1076920.html (дата обращения: 12.01.2026).

^[18] Калашникова О. Река Самур и граница с Азербайджаном. Готова ли РФ к «раскачке» Дагестана? ИА Красная Весна. https://rossaprimavera.ru/article/26f22906 (дата обращения: 12.01.2026).